Ловушка для куропаток своими руками


  • Александр Дюма. Двадцать лет спустя

    --------------------------------------------------------------- Пер. С. Шкунаев Изд. ХудЛит, Москва, 1977 г. ---------------------------------------------------------------

    ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

    I

    ТЕНЬ РИШЕЛЬЕ В одном из покоев уже знакомого нам кардинальского дворца, за столом с позолоченными углами, заваленным бумагами и книгами, сидел мужчина, подперев обеими руками голову. Позади него в ловушка огромном камине горел яркий огонь, в пылающие головни с треском обваливались на вызолоченную решетку. Свет очага падал сзади на великолепное одеяние задумавшегося человека, а лицо его освещало пламя свечей, зажженных в канделябрах. И красная сутана, отделанная богатыми, кружевами, и бледный лоб, ом- раченный тяжелой думой, и уединенный кабинет, и тишина пустых соседних зал, и мерные шаги часовых на площадке лестницы - все наводило на мысль, что это тень кардинала Ришелье оставалась еще в своем прежнем жилище. Увы, это была действительно только тень великого человека! Ослабевшая Франция, пошатнувшаяся власть короля, вновь собравшееся с силами буйное дворянство и неприятель, переступивший границу, свидетельствовали о том, что Ришелье здесь больше нет. Но еще больше утверждало в мысли, что красная сутана принадлежала вовсе не старому кардиналу, одиночество, в котором пребывала эта фигура, тоже более подобавшее призраку, чем живому человеку: в пустых коридорах не толпились придворные, зато дворы были полны стражи; с улицы к окнам кардинала летели насмешки всего города, объединившегося в бурной нена- висти к нему; наконец, издали то и дело доносилась ружейная пальба, ко- торая, правда, пока велась впустую, с единственной целью показать карау- лу, швейцарским наемникам, мушкетерам и солдатам, окружавшим Пале-Рояль (теперь и самый кардинальский дворец сменил имя), что у народа тоже есть оружие. Этой тенью Ришелье был Мазарини. Он чувствовал себя одиноким и бессильным. - Иностранец! - шептал он. - Итальянец! Вот их излюбленные слова. С этими словами они убили, повесили, истребили Кончини. Если бы я дал им волю, они бы и меня убили, повесили, истребили. А какое я им сделал зло? Только прижал их немного налогами. Дурачье! Они не понимают, что враг их совсем не итальянец, плохо говорящий по-французски, а разные краснобаи, с чистейшим парижским выговором разглагольствующие перед ними. - Да, да, - бормотал министр с тонкой улыбкой, казавшейся сейчас неу- местной на его бледных губах, - да, ваш ропот напоминает мне, как неп- рочна судьба временщика; но если вы это знаете, то знайте же, что я-то не простой временщик! У графа Эссекса был великолепный перстень с алма- зами, который подарила ему царственная любовница; а у меня простое кольцо с вензелем и числом, но это кольцо освящено в церкви Пале-Рояля. Им не сломить меня, сколько они ни грозятся. Они не замечают - что, хоть они и кричат вечно "Долой Мазарини!", я заставляю их кричать также: "Да здравствует герцог Бофор!", "Да здравствует принц Конде!" или "Да здравствует парламент!". И вот герцог Бофор в Венсене, принц не сегод- ня-завтра угодит туда же, а парламент... (Тут улыбка кардинала преврати- лась в гримасу такой ненависти, какой никогда не видали на его ласковом лице.) Парламент... Посмотрим еще, что сделать с парламентом; за нас Ор- леан и Монтаржи. О, я спешить не стану; но те, кто начал криком: "Долой Мазарини!", в конце концов будут кричать "долой" всем этим людям, каждо- му по очереди. Кардиналу Ришелье, которого они ненавидели, пока он был жив, и о ко- тором только и говорят с тех пор, как он умер, приходилось хуже меня - ведь его несколько раз прогоняли, и очень часто он боялся быть выгнан- ным. Меня же королева никогда не прогонит, и если я буду вынужден усту- пить народу, то она уступит вместе со мной; если мне придется бежать, она убежит вместе со мной, и тогда посмотрим, как бунтовщики обойдутся без своей королевы и короля. Ах, не будь я иностранец, будь я француз, будь я дворянин!.. И он снова впал в задумчивость. Действительно, положение было трудное, а истекший день усложнил его еще более. Мазарини, вечно подстрекаемый своей гнусной жадностью, давил народ налогами, И народ, у которого, как говорил прокурор Талон, остава- лась одна душа в теле, и то потому, что ее не продашь с публичных тор- гов, - этот народ, которому громом военных побед хотели заткнуть глотку и который убедился, что лаврами он сыт не будет, - давно уже роптал. Но это было еще не все. Пока ропщет один только народ, двор, отделен- ный от него буржуазией и дворянством, не слышит его ропота; но Мазарини имел неосторожность затронуть судебное ведомство: он продал двенадцать патентов на должность парламентских докладчиков! Между тем чиновники платили за свои места очень дорого; а так как появление двенадцати новых собратьев должно было снизить цену, то прежние чины соединились и покля- лись на Евангелии ни под каким видом не допускать новых докладчиков и сопротивляться всем притеснениям двора; они обязались, в случае если бы один из них за неповиновение потерял свою должность, сложиться и возвра- тить ему стоимость патента. Вот какие действия были предприняты с обеих сторон. Седьмого января около восьмисот парижских купцов собрались, возмущен- ные новыми налогами на домовладельцев, и, избрав десять депутатов, отп- равили их к герцогу Орлеанскому, который, по своему старому обычаю, за- игрывал с народом. Герцог Орлеанский принял их, и они заявили ему, что решили не платить нового налога, хотя бы им пришлось защищаться против королевских сборщиков с оружием в руках. Герцог Орлеанский выслушал их очень благосклонно, обнадежил, посулил поговорить об уменьшении налога с королевой и напутствовал их, как и полагается принцу, обещанием: "Посмо- трим". С своей стороны, парламентские докладчики девятого числа явились к кардиналу, и один из них от лица всех остальных говорил так решительно и смело, что кардинал был изумлен; он отпустил их, сказав, как и герцог Орлеанский: "Посмотрим" И вот, чтобы посмотреть, был созван совет; послали за управляющим фи- нансами д'Эмери. Народ ненавидел этого д'Эмери: во-первых, потому, что он управлял фи- нансами, а управляющего финансами всегда ненавидят, во-вторых, надо признаться, он этого в самом деле заслуживал. Это был сын лионского банкира Партичелли, который после банкротства переменил фамилию и стал называться д'Эмери. Кардинал Ришелье, заметив в нем большие финансовые способности, представил его Людовику XIII под именем д'Эмери и, желая назначить его управляющим финансами, расхвалил его. - Чудесно! - ответил король. - Я очень рад, что вы предлагаете д'Эме- ри на это место, где нужен человек честный. Мне говорили, что вы покро- вительствуете мошеннику Партичелли, и я боялся, что вы заставите меня взять его. - Государь, - ответил кардинал, - будьте покойны: Партичелли, о кото- ром угодно было вспомнить вашему величеству, уже повешен. - А, тем лучше! - воскликнул король. - Значит, не напрасно называют меня Людовиком Справедливым. И он подписал назначение д'Эмери. Этот самый д'Эмери и был теперь управляющим финансами. За пим послали от имени министра; он прибежал бледный, перепуганный и рассказал, что его сына чуть не убили сегодня на дворцовой площади: его узнали, окружили и стали поносить за роскошь, в которой жила его жена, - ее покои были обиты красным бархатом с золотой бахромой. Она была до- черью Николя Ле-Камю, секретаря с 1617 года, который пришел в Париж с двадцатью ливрами в кармане, а недавно, оставив для себя сорок тысяч ливров ренты, разделил между своими детьми девять миллионов. Сына д'Эмери едва не задушили. Один из бунтовщиков предлагал мять его до тех пор, пока из него не выжмут награбленного золота. Управляющий финансами был слишком взволнован происшествием с сыном, чтобы рассуждать спокойно, и совет ничего не решил в этот день. На следующий день первый президент парламента Матье Моле, смелость которого в подобных обстоятельствах, по словам кардинала де Реца, равня- лась храбрости герцога Бофора и принца Конде, иначе говоря, двух лиц, считавшихся самыми отважными во всей Франции, - этот первый президент на другой день тоже подвергся нападению: народ угрожал разделаться с ним за все учиненное зло. Однако первый президент ответил со своим обычным спо- койствием, не волнуясь и не выказывая удивления, что если смутьяны не подчинятся воле короля, то он велит поставить на площадях виселицы и тотчас же вздернет на них самых буйных. На это ему сказали, что виселицы давно пора поставить: они пригодятся, чтобы вздернуть на них судей-лихо- имцев, покупающих себе милость двора ценой народной нищеты. Но и это было еще не все. Одиннадцатого числа, когда королева направ- лялась к обедне в собор Парижской богоматери, что она делала неизменно каждую субботу, за пей двинулось больше двухсот женщин, крича и требуя справедливости. Впрочем, у них не было дурных намерений: они хотели только стать на колени перед королевой и пробудить в ней сострадание. Но конвой не допустил их, а королева прошла надменно и гордо, не слушая жа- лоб. После полудня был снова собран совет, и на нем решено было поддержать авторитет короля; для этой цели на следующий день, двенадцатого числа, было назначено заседание парламента. В тот день, с вечера которого мы и начинаем наш рассказ, десятилетний король, только что выздоровевший от ветряной оспы, ходил благодарить за свое исцеление Парижскую богоматерь. Под этим предлогом по королевскому приказу были собраны все гвардейцы, швейцарцы, мушкетеры и выстроены вокруг Пале-Рояля, вдоль набережных и Нового моста. Прослушав обедню, король отправился в парламент, где таким образом неожиданно состоялось "королевское заседание", и не только подтвердил все прежние эдикты, но огласил еще пять или шесть новых, один разорительное другого, по словам кардинала де Реца: И теперь даже первый президент, который, как мы виде- ли, держал раньше сторону двора, решительно выступил против того, чтобы короля приводили в парламент для стеснения свободы депутатов. Но особенно дерзко восстали против новых налогов президент Бланмепиль и советник Брусель. Огласив эдикты, король вернулся в Пале-Рояль. Народ толпился на его пути. Все знали, что он возвращается из парламента, но неизвестно было, ходил ли он туда, чтобы защитить народ, или для того, чтобы сильнее при- теснить его. Вот почему на всем пути его не раздалось ни одного радост- ного крика, ни одного приветствия по случаю его выздоровления. Лица го- рожан, напротив, были мрачны и беспокойны; на некоторых выражалась даже угроза. Хотя король вернулся во дворец, войска остались на своих местах, - боялись, как бы не вспыхнул мятеж, когда станут известны результаты за- седания парламента. И правда, едва лишь разнесся слух, что король, вмес- то того чтобы облегчить налоги, еще более их увеличил, люди сейчас же стали собираться кучками, послышались громкие жалобы и крики: "Долой Ма- зарини! Да здравствует Брусель! Да здравствует Бланмениль!" Народ знал, что Брусель и Бланмениль говорили в его пользу, и хотя их красноречие пропало даром, он тем не менее был им благодарен. Толпу хотели разогнать, хотели заставить ее замолчать, но, как всегда бывает в таких случаях, она только разрасталась и крики усиливались. Королевским гвардейцам и швейцарцам был отдан приказ не только сдер- живать толпу, но и выслать патрули на улицы Сен-Дени и Сен-Мартен, где сборища казались особенно многочисленными и возбужденными; тут в Па- ле-Рояле доложили о приезде купеческого старшины. Он немедленно был принят и объявил, что если правительство не прекра- тит своих враждебных действий, то через два часа весь Париж возьмется за оружие. Еще спорили о том, какие следует принять меры, когда вошел гвардейс- кий лейтенант Коменж. Лицо его было в крови, платье изодрано. Увидев его, королева вскрикнула от изумления и спросила, что с ним случилось. А случилось то, что предвидел купеческий старшина: народ раздражило появление солдат. Со всех колоколен ударили в набат. Коменж не растерял- ся, арестовал какого-то человека, который показался ему одним из главных бунтарей, и велел, для примера, повесить его на кресте посреди площади Трагуар; солдаты схватили его и потащили, чтобы выполнить приказ. Но около рынка на них напала толпа: посыпались камни и удары алебард. Мя- тежник воспользовался минутой, добежал до улицы Менял и скрылся в доме, двери которого солдаты тотчас же выломали. Однако это грубое насилие оказалось напрасным: виновного нигде не могли найти. Коменж поставил караул около дома, а сам с остальными сол- датами вернулся во дворец, чтобы доложить обо всем королеве. По всему пути их преследовали крики и угрозы; несколько человек из его отряда бы- ли поранены пиками и алебардами, и самому ему камнем рассекли бровь. Рассказ Коменжа подтвердил заявление старшины; дело пахло серьезным восстанием, а к нему не были подготовлены. Поэтому кардинал велел рас- пустить в народе слух, что войска выстроены на набережных и на Новом мосту только по случаю церемонии и сейчас удалятся. Действительно, к че- тырем часам дня они все были стянуты ко дворцу Пале-Рояль; поставили пост у заставы Сержантов, другой - у Трехсот Слепых, третий - на холме Святого Рока. Во дворах и нижних этажах дворца собрали швейцарцев и муш- кетеров и стали ждать. Вот в каком положении были дела, когда мы ввели читателя в кабинет кардинала Мазарини, бывший прежде кабинетом Ришелье. Мы видели, в каком расположении Духа был кардинал, прислушиваясь к доносившемуся до него народному ропоту и к далеким ружейным выстрелам. Вдруг он поднял голову" нахмурив брови, как человек на что-то решив- шийся, взглянул на огромные стенные часы, которые сейчас должны были пробить Десять, взял со' стола бывший у него всегда под руками золоченый свисток и свистнул два раза. Бесшумно отворилась скрытая под стенной обивкой дверь; из нее тихо вышел человек, одетый в черное, и встал за его креслом. - Бернуин, - сказал кардинал, даже не оглянувшись, так как знал, что на два свистка должен явиться камердинер, - что за мушкетеры дежурят во дворце? - Черные мушкетеры, монсеньер. - Какой роты? - Господина де Тревиля. - Есть кто-нибудь из офицеров этой роты в передней? - Лейтенант д'Артаньян. - Надежный, надеюсь? - Да, монсеньер. - Подай мне мушкетерский мундир и помоги одеться. Камердинер вышел так же беззвучно, как вошел, и через минуту вернулся с платьем. В молчаливой задумчивости Мазарини стал снимать свое парадное облаче- ние, которое надел, чтобы присутствовать на заседании парламента; затем натянул военный мундир, который он носил с известной непринужденностью еще в итальянских походах. Одевшись, он сказал: - Позови сюда д'Артаньяна. Камердинер вышел, на этот раз в среднюю дверь, попрежнему безмолвный, словно тень. Оставшись один, кардинал с удовлетворением посмотрел на себя в зерка- ло. Он был еще молод - ему только что минуло сорок шесть лет, - хорошо сложен, роста чуть ниже среднего; у него был прекрасный, свежий цвет ли- ца, глаза, полные огня, большой, но красивый нос, широкий гордый лоб, русые, слегка курчавые волосы; борода, темнее волос на голове, была всегда тщательно завита, что очень шло к нему. Кардинал надел перевязь со шпагой, самодовольно оглядел свои красивые и выхоленные руки и, отбросив грубые замшевые перчатки, полагающиеся по форме, надел обыкновенные - шелковые. В эту минуту дверь отворилась. - Лейтенант д'Артаньян, - доложил камердинер. Вошел офицер. Это был мужчина лет тридцати девяти или сорока, небольшого роста, но стройный, худой, с живыми умными глазами, с черной бородой, но с про- седью на голове, что часто бывает у людей, которые прожили жизнь слишком весело или слишком печально, - в особенности если волосы у них темные. Д'Артаньян, войдя в комнату, сразу же узнал кабинет кардинала Ри- шелье, где ему пришлось побывать однажды. Видя, что здесь никого нет, кроме мушкетера его роты, он внимательно посмотрел на этого человека и под одеждой мушкетера сразу же узнал кардинала. Д'Артаньян остановился в позе почтительной, но полной достоинства, как подобает человеку из общества, привыкшему часто встречаться с вельможами. Кардинал устремил на него взгляд, скорее острый, нежели глубокий, рассмотрел его внимательно и после нескольких секунд молчания спросил: - Вы господин д'Артаньян? - Так точно, монсеньер, - ответил офицер. Кардинал еще раз посмотрел на умную голову, на лицо, чрезвычайную подвижность которого обуздали годы и опытность. Д'Артаньян выдержал ис- пытание: на него смотрели некогда глаза поострее тех, что подвергали его исследованию сейчас. - Вы поедете со мной, сударь, - сказал кардинал, - или, вернее, я по- еду с вами. - Я к вашим услугам, монсеньер, - ответил д'Артаньян. - Я хотел бы лично осмотреть посты у Пале-Рояля. Как вы думаете, это опасно? - Опасно, монсеньер? - удивился д'Артаньян. - Почему же? - Говорят, народ совсем взбунтовался. - Мундир королевских мушкетеров пользуется большим уважением, мон- сеньер, и, в случае надобности, я с тремя товарищами берусь разогнать сотню этих бездельников. - Но вы знаете, что случилось с Коменжем? - Господин Коменж - гвардеец, а не мушкетер, - ответил д'Артаньян. - Вы хотите сказать, - заметил кардинал, улыбаясь, - что мушкетеры лучшие солдаты, чем гвардейцы? - Каждый гордится своим мундиром, монсеньер. - Только не я, - рассмеялся Мазарини. - Вы видите, я променял его на ваш. - Черт побери! - воскликнул д'Артаньян. - Вы это говорите из скром- ности, монсеньер! Что до меня, то, будь у меня мундир вашего преосвя- щенства, я удовольствовался бы им и позаботился бы о том, чтобы никогда не надевать другого. - Да, только для сегодняшней прогулки он, пожалуй, не очень надежен. Бернуин, шляпу! Слуга подал форменную шляпу с широкими полями. Кардинал надел ее, ли- хо заломив набок, и обернулся к д'Артаньяну: - У вас в конюшне есть оседланные лошади? - Есть, монсеньер. - Так едем. - Сколько человек прикажете взять с собою, монсеньер? - Вы сказали, что вчетвером справитесь с сотней бездельников; так как мы можем встретить их две сотни, возьмите восьмерых. - Как прикажете. - Идите, я следую за вами. Или пег, постойте, лучше пройдем здесь. Бернуин, посвети нам. Слуга взял свечу, а кардинал взял со стола маленький вырезной ключ, и, выйдя по потайной лестнице, они через минуту очутились во дворе Па- ле-Рояля.

    II

    НОЧНОЙ ДОЗОР Десять минут спустя маленький отряд выехал на улицу Добрых Ребят, обогнув театр, построенный кардиналом Ришелье для первого представления "Мирам"; теперь здесь, по воле кардинала Мазарини, предпочитавшего лите- ратуре музыку, шли первые во Франции оперные спектакли. Все в городе свидетельствовало о народном волнении. Многочисленные толпы двигались по улицам, и, вопреки тому, что говорил д'Артаньян, люди останавливались и смотрели на солдат дерзко и с угрозой. По всему видно было, что у горожан обычное добродушие сменилось более воинственным настроением. Время от времени со стороны рынка доносился гул голосов. На улице Сен-Дени стреляли из ружей, и по временам где-то внезапно и неиз- вестно для чего, единственно по прихоти толпы, начинали бить в колокол. Д'Артаньян ехал с беззаботностью человека, для которого такие пустяки ничего не значат. Если толпа загораживала дорогу, он направлял на нее своего коня, даже не крикнув "берегись!"; и, как бы понимая, с каким че- ловеком она имеет дело, толпа расступалась и давала всадникам дорогу. Кардинал завидовал этому спокойствию; и хотя оно объяснялось, по его мнению, только привычкой к опасностям, он чувствовал к офицеру, под на- чальством которого вдруг очутился, то невольное уважение, в котором бла- горазумие не может отказать беспечной смелости. Когда они приблизились к посту у заставы Сержантов, их окликнул часо- вой: - Кто идет? Д'Артаньян отозвался и, спросив у кардинала пароль, подъехал к карау- лу. Пароль был: Людовик и Рокруа. После обмена условными словами д'Артаньян спросил, не лейтенант ли Коменж командует караулом. Часовой указал ему на офицера, который стоя разговаривал с каким-то всадником, положив руку на шею лошади. Это был тот, кого искал д'Ар- таньян. - Господин де Коменж здесь, - сказал д'Артаньян, вернувшись к карди- налу. Мазарини подъехал к нему, между тем как д'Артаньян из скромности ос- тался в стороне; по манере, с какой оба офицера, пеший и конный, сняли свои шляпы, он видел, что они узнали кардинала. - Браво, Гито, - сказал кардинал всаднику, - я вижу, что, несмотря на свои шестьдесят четыре года, вы попрежнему бдительны и преданны. Что вы говорили этому молодому человеку? - Монсеньер, - отвечал Гито, - я говорил ему, что мы переживаем странные времена и что сегодняшний день очень напоминает дни Лиги, о ко- торой я столько наслышался в молодости. Знаете, сегодня на улицах СенДе- ни и Сен-Мартен речь шла не более не менее, как о баррикадах! - И что же ответил вам Коменж, мой дорогой Гито? - Монсеньер, - сказал Коменж, - я ответил, что для Лиги им кое-чего недостает, и немалого, - а именно герцога Гиза; да такие вещи и не пов- торяются. - Это верно, но зато они готовят Фронду [1], как они выражаются, - заметил Гито. - Что такое Фронда? - спросил Мазарини. - Они так называют свою партию, монсеньер. - Откуда это название? - Кажется, несколько дней тому назад советник Башомон сказал в парла- менте, что все мятежники похожи на парижских школьников, которые сидят по канавам с пращей и швыряют камнями; чуть завидят полицейского - раз- бегаются, но как только он пройдет, опять принимаются за прежнее. Они подхватили это слово и стали называть себя фрондерами, как брюссельские оборванцы зовут себя гезами. За эти два дня все стало "по-фрондерски" - булки, шляпы, перчатки, муфты, веера; да вот послушайте сами. Действительно, в эту самую минуту распахнулось какое-то окно, в него высунулся мужчина и запел: Слышен ветра шепот, Слышен свист порой, Это Фронды ропот: "Мазарини долой!" - Наглец, - проворчал Гито. - Монсеньер, - сказал Коменж, который из-за полученных побоев был в дурном настроении и искал случая в отместку за свою шишку нанести рану, - разрешите послать пулю этому бездельнику, чтобы научить его не петь в другой раз так фальшиво? И он уже протянул руку к кобуре на дядюшкином седле. - Нет, нет! - воскликнул Мазарини. - Diavolo [2] мой милый друг, вы все дело испортите, а оно пока идет чудесно. Я знаю всех ваших францу- зов, от первого до последнего: поют, - значит, будут платить. Во времена Лиги, о которой вспоминал сейчас Гито, распевали только мессы, ну и было очень плохо. Едем, Гито, едем, посмотрим, так ли хорош караул у Трехсот Слепых, как у заставы Сержантов. И, махнув Коменжу рукой, он подъехал к д'Артаньяну, который снова за- нял место во главе своего маленького отряда. Следом за ним ехали карди- нал и Гито, а немного поодаль остальные. - Это правда, - проворчал Коменж, глядя вслед удаляющемуся кардиналу. - Я и забыл: платить да платить, больше ему ничего не надо. Теперь они ехали по улице Сент-Оноре, беспрестанно рассеивая по пути кучки народа. В толпе только и разговору было что о новых эдиктах; жале- ли юного короля, который, сам того не зная, разоряет народ; всю вину сваливали на Мазарини; поговаривали о том, чтобы обратиться к герцогу Орлеанскому и к принцу Конде; восторженно повторяли имена Бланмениля и Бруселя. Д'Артаньян беспечно ехал среди народа, как будто он сам и его лошадь были из железа; Мазарини и Гито тихо разговаривали; мушкетеры, наконец узнавшие кардинала, хранили молчание. Когда по улице Святого Фомы они подъехали к посту Трехсот Слепых, Ги- то вызвал младшего офицера. Тот подошел с рапортом. - Ну, как дела? - спросил Гито. - Капитан, - ответил офицер, - все обстоит благополучно; только в этом дворце что-то неладно, на мой взгляд. И он показал рукой на великолепный дворец, стоявший там, где позже построили театр Водевиль. - В этом доме? - спросил Гито. - Да ведь это особняк Рамбулье. - Не знаю, Рамбулье или нет, но только я видел своими глазами, как туда входило множество подозрительных лиц. - Вот оно что! - расхохотался Гито. - Да ведь это поэты! - Эй, Гито, - сказал Мазарини, - не отзывайся так непочтительно об этих господах. Я сам в юности был поэтом и писал стихи на манер Бенсера- да. - Вы, монсеньер?! - Да, я. Хочешь, продекламирую? - Это меня не убедит. Я не понимаю по-итальянски. - Зато когда с тобой говорят по-французски, ты понимаешь, мой славный и храбрый Гито, - продолжал Мазарини, дружески кладя руку ему на плечо, - и какое бы ни дали тебе приказание на этом языке, ты его исполнишь? - Без сомнения, монсеньер, как всегда, если, конечно, приказание бу- дет от королевы. - Да, да! - сказал Мазарини, закусывая губу. - Я знаю, ты всецело ей предан. - Уж двадцать лет я состою капитаном гвардии ее величества. - В путь, Д'Артаньян, - сказал кардинал, - здесь все в порядке. Д'Артаньян, не сказав ни слова, занял свое место во главе колонны с тем слепым повиновением, которое составляет отличительную черту солдата. Они проехали по улицам Ришелье и Вильдо к третьему посту на холме Святого Рока. Этот пост, расположенный почти у самой крепостной стены, был самым уединенным, и прилегающая к нему часть города была мало насе- лена. - Кто командует этим постом? - спросил кардинал. - Вилькье, - ответил Гито. - Черт! - выругался Мазарини. - Поговорите с ним сами. Вы знаете, мы с ним не в ладах с тех пор, как вам поручено было арестовать герцога Бо- фора: он в обиде, что ему, капитану королевской гвардии, не доверили эту честь. - Знаю и сто раз доказывал ему, что он не прав, потому что король, которому было тогда четыре года, не мог ему дать такого приказания. - Да, но зато я мог его дать, Гито; однако я предпочел вас. Гито, ничего не отвечая, пришпорил лошадь и, обменявшись паролем с часовым, вызвал Вилькье. Тот подошел к нему. - А, это вы, Гито! - проговорил он ворчливо, по своему обыкновению. - Какого черта вы сюда явились? - Приехал узнать, что у вас нового. - А чего вы хотите? Кричат: "Да здравствует король!" и "Долой Мазари- ни!". Ведь это уже не новость: за последнее время мы привыкли к таким крикам. - И сами им вторите? - смеясь, спросил Гито. - По правде сказать, иной раз хочется! По-моему, они правы, Гито; и я охотно бы отдал все не выплаченное мне за пять лет жалованье, лишь бы король был теперь на пять лет старше! - Вот как! А что было бы, если бы король был на пять лет старше. - Было бы вот что: король, будь он совершеннолетним, стал бы сам от- давать приказания, а гораздо приятнее повиноваться внуку Генриха Четвер- того, чем сыну Пьетро Мазарини. За короля, черт возьми, я умру с удо- вольствием; но сложить голову за Мазарини, как это чуть не случилось се- годня с вашим племянником!.. Никакой рай меня в этом не утешит, какую бы должность мне там ни дали. - Хорошо, хорошо, капитан Вилькье, - сказал Мазарини, - будьте покой- ны, я доложу королю о вашей преданности. И, обернувшись к своим спутникам, прибавил: - Едем, господа; все в порядке. - Вот так штука! - воскликнул Вилькье. - Сам Мазарини здесь! Тем луч- ше: меня уже давно подмывало сказать ему в глаза, что я о нем думаю. Вы доставили мне подходящий случай, Гито, и хотя у вас вряд ли были добрые намерения, я все же благодарю вас. Он повернулся на каблуках и ушел в караульню, насвистывая фрондерскую песенку. Весь обратный путь Мазарини ехал в раздумье: все услышанное им от Ко- менжа, Гито и Вилькье убеждало его, что в трудную минуту за него никто не постоит, кроме королевы; а королева так часто бросала своих друзей, что поддержка ее казалась иногда министру, несмотря на все принятые им меры, очень ненадежной и сомнительной. В продолжение своей ночной поездки, длившейся около часа, кардинал, расспрашивая Коменжа, Гито и Вилькье, не переставал наблюдать одного че- ловека. Этот мушкетер, который сохранял спокойствие перед народными уг- розами и даже бровью не повел ни на шутки Мазарини, ни на те насмешки, предметом которых был сам кардинал, казался ему человеком необычным и достаточно закаленным для происходящих событий, а еще больше для надви- гающихся в будущем. К тому же имя д'Артаньяна не было ему совсем незнакомо, и хотя он, Мазарини, явился во Францию только в 1634 или 1635 году, то есть лет че- рез семьвосемь после происшествий, описанных нами в предыдущей книге, он все-таки где-то слышал, что так звали человека, проявившего однажды (он уже позабыл, при каких именно обстоятельствах) чудеса ловкости, смелости И преданности. Эта мысль настолько занимала его, что он решил немедленно разобраться в этом деле, но за сведениями о д'Артаньяне не к д'Артаньяну же было об- ращаться. По некоторым словам, произнесенным лейтенантом мушкетеров, кардинал признал в нем гасконца; а итальянцы и гасконцы слишком схожи и слишком хорошо понимают друг друга, чтобы относиться с доверием к тому, что каждый из них может наговорить о самом себе. Поэтому, когда они подъехали к стене, окружавшей сад ПалеРояля, кардинал постучался в ка- литку (примерно в том месте, где сейчас находится кафе "Фуа"), поблаго- дарил Д'Артаньяна и, попросив его обождать во дворе, сделал знак Гито следовать за собой. Оба сошли с лошадей, бросили поводья лакею, отворив- шему калитку, и исчезли в саду. - Дорогой Гито, - сказал кардинал, беря под руку старого гвардейского капитана, - вы мне напомнили недавно, что уже более двадцати лет состои- те на службе королевы. - Да, это так, - ответил Гито. - Так вот, мой милый Гито, - продолжал кардинал, - я заметил, что вы, кроме вашей храбрости, которая не подлежит никакому сомнению, и много раз доказанной верности, отличаетесь еще и превосходной памятью. - Вы это заметили, монсеньер? - сказал гвардейский капитан. - Черт, тем хуже для меня. - Почему? - Без сомнения, одно из главных достоинств придворного - это умение забывать. - Но вы, Гито, не придворный, вы храбрый солдат, один из тех славных воинов, которые еще остались от времен Генриха Четвертого и, к сожале- нию, скоро совсем переведутся. - Черт побери, монсеньер! Уж не пригласили ли вы меня сюда для того, чтобы составить мой гороскоп? - Нет, - ответил Мазарини, смеясь, - я пригласил вас, чтобы спросить, обратили ли вы внимание на нашего лейтенанта мушкетеров? - Д'Артаньяна? - Да. - Мне ни к чему было обращать на него внимание, монсеньер: я уже дав- но его знаю. - Что же это за человек? - Что за человек? - воскликнул Гито, удивленный вопросом. - Гасконец. - Это я знаю; но я хотел спросить: можно ли ему вполне довериться? - Господин де Тревиль относится к нему с большим уважением, а госпо- дин де Тревиль, как вы знаете, один из лучших друзей королевы. - Я хотел бы знать, показал ли он себя на деле... - Храбрым солдатом? На это я могу ответить вам сразу. Мне говорили, что при осаде Ла-Рошели, под Сузой, под Перпиньяном он совершил больше, чем требовал его долг. - Но вы знаете, милый Гито, мы, бедные министры, нуждаемся часто и в другого рода людях, не только в храбрецах. Мы нуждаемся в ловких людях. Д'Артаньян при покойном кардинале, кажется, был замешан в крупную интри- гу, из которой, по слухам, выпутался очень умело? - Монсеньер, по этому поводу, - сказал Гито, который понял, что кар- динал хочет заставить его проговориться, - я должен сказать, что мало верю всяким слухам и выдумкам. Сам я никогда не путаюсь ни в какие инт- риги, а если иногда меня и посвящают в чужие, то ведь это не моя тайна, и ваше преосвященство одобрит меня за то, что я храню ее ради того, кто мне доверился. Мазарини покачал головой. - Ах, - сказал он, - честное слово, бывают же счастливцы министры, которые узнают все, что хотят знать. - Монсеньер, - ответил Гито, - такие министры не меряют всех людей на один аршин: для военных дел они пользуются военными людьми, для интриг - интриганами. Обратитесь к какому-нибудь интригану тех времен, о которых вы говорите, и от него вы узнаете, что захотите... за плату, разумеется. - Хорошо, - поморщился Мазарини, как всегда бывало, когда речь захо- дила о деньгах в том смысле, как про них упомянул Гито, - заплатим... если иначе нельзя. - Вы действительно желаете, чтобы я указал вам человека, участвовав- шего во всех кознях того времени? - Per Bacco! [3] - воскликнул Мазарини, начиная терять терпение. - Уже целый час я толкую вам об этом, упрямая голова! - Есть человек, по-моему вполне подходящий, но только согласится ли он говорить? - Уж об этом позабочусь я. - Ах, монсеньер, не всегда легко заставить говорить человека, предпо- читающего молчать. - Ба! Терпением можно всего добиться. Итак, кто он? - Граф Рошфор. - Граф Рошфор? - Да, по, к несчастью, он исчез года четыре назад, и я не знаю, что с ним сталось. - Я-то знаю, Гито, - сказал Мазарини. - Так почему же вы сейчас жаловались, ваше преосвященство, что ничего не знаете? - Так вы думаете, - сказал Мазарини, - что этот Рошфор... - Он был предан кардиналу телом и душой, монсеньер. Но, предупреждаю, это будет вам дорого стоить: покойный кардинал был щедр со своими любим- цами. - Да, да, Гито, - сказал Мазарини, - кардинал был великий человек, но этот-то недостаток у него был. Благодарю вас, Гито, я воспользуюсь вашим советом, и притом сегодня же. Оба собеседника подошли в это время ко двору ПалеРояля; кардинал дви- жением руки отпустил Гито и, заметив офицера, шагавшего взад и вперед по двору, подошел к нему. Это был д'Артаньян, ожидавший кардинала по его приказанию. - Пойдемте ко мне, господин д'Артаньян, - проговорил Мазарини самым приятным голосом, - у меня есть для вас поручение. Д'Артаньян поклонился, прошел вслед за кардиналом по потайной лестни- це и через минуту очутился в кабинете, где уже побывал в этот вечер. Кардинал сел за письменный стол и набросал несколько строк на листке бумаги. Д'Артаньян стоял и ждал бесстрастно, без нетерпения и любопытства, словно военный автомат, готовый к действию или, вернее, к выполнению чу- жой воли. Кардинал сложил записку и запечатал ее своей печатью. - Господин д'Артаньян, - сказал он, - доставьте немедленно этот ордер в Бастилию и привезите оттуда человека, о котором здесь говорится. Возьмите карету и конвой да хорошенько смотрите за узником. Д'Артаньян взял письмо, отдал честь, повернулся налево кругом, не ху- же любого сержанта на ученье, вышел из кабинета, и через мгновение пос- лышался его отрывистый и спокойный голос: - Четырех конвойных, карету, мою лошадь. Через пять минут колеса кареты и подковы лошадей застучали по мосто- вой.

    III

    ДВА СТАРИННЫХ ВРАГА Когда д'Артаньян подъехал к Бастилии, пробило половину девятого. Он велел доложить о себе коменданту тюрьмы, который, узнав, что офи- цер приехал с приказом от кардинала по его повелению, вышел встречать посланца на крыльцо. Комендантом Бастилии был в то время г-н дю Трамбле, брат грозного лю- бимца Ришелье, знаменитого капуцина Жозефа, прозванного "Серым Кардина- лом". Когда во времена заключения в Бастилии маршала Бассомпьера, просидев- шего ровно двенадцать лет, его товарищи по несчастью, мечтая о свободе, говорили, бывало, друг другу: "Я выйду тогда-то", "А я тогда-то", - Бас- сомпьер заявлял: "А я, господа, выйду тогда, когда выйдет и господин дю Трамбле". Он намекал на то, что после смерти кардинала дю Трамбле неми- нуемо потеряет свое место в Бастилии, тогда как он, Бассомпьер, займет свое - при дворе. Его предсказание едва не исполнилось, только в другом смысле, чем он думал; после смерти кардинала, вопреки общему ожиданию, все осталось по-прежнему: г-н Трамбле не ушел, и Бассомпьер тоже чуть не просидел в Бастилии до конца своей жизни. Господин дю Трамбле все еще был комендантом Бастилии, когда д'Ар- таньян явился туда, чтобы выполнить приказ министра. Он принял его с изысканной вежливостью; и так как он собирался как раз сесть за стол, Яго пригласил и д'Артаньяна отужинать вместе. - Я и рад бы, - сказал д'Артаньян, - но, если не ошибаюсь, на конвер- те стоит надпись: "Очень спешное". - Это правда, - сказал дю Трамбле. - Эй, майор, пусть приведут номер двести пятьдесят шесть. Вступая в Бастилию, узник переставал быть человеком и становился но- мером. Д'Артаньян невольно вздрогнул, услышав звон ключей; ему не захотелось даже сойти с лошади, когда он увидел вблизи забранные решетками окна и гигантские стены, на которые он глядел раньше только с той стороны рва и которые однажды так напугали его лет двадцать тому назад. Раздался удар колокола. - Я должен вас оставить, - сказал ему дю Трамбле, - меня зовут подпи- сать пропуск заключенному. До свидания, господин д'Артаньян. - Черт меня побери, если я захочу еще раз с тобой свидеться! - про- ворчал д'Артаньян, сопровождая это проклятие самой сладкой улыбкой. - Довольно пробыть в этом дворе пять минут, чтобы заболеть. Я согласен лучше умереть на соломе, что, вероятно, и случится со мной, чем получать десять тысяч ливров и быть комендантом Бастилии. Едва он закончил этот монолог, как появился узник. Увидев его, д'Ар- таньян невольно вздрогнул от удивления, но тотчас же подавил свои чувства. Узник сел в карету, видимо не узнав д'Артаньяна. - Господа, - сказал д'Артаньян четырем мушкетерам, - мне предписан строжайший надзор за узником, а так как дверцы кареты без замков, то я сяду с ним рядом. Лильбон, окажите любезность, поведите мою лошадь на поводу. - Охотно, лейтенант, - ответил тот, к кому он обратился. Д'Артаньян спешился, отдал повод мушкетеру, сел - рядом с узником и голосом, в котором нельзя было расслышать ни малейшего волнения, прика- зал: - В Пале-Рояль, да рысью. Как только карета тронулась, д'Артаньян, пользуясь темнотой, царившей под сводами, где они проезжали, бросился на шею пленнику. - Рошфор! - воскликнул он. - Вы! Это действительно вы! Я не ошибаюсь! - Д'Артаньян! - удивленно воскликнул Рошфор. - Ах, мой бедный друг! - продолжал д'Артаньян. - Не видя вас пятый год, я думал, что вы умерли. - По-моему, - ответил Рошфор, - мало разницы между мертвым и погре- бенным, а меня уже похоронили или все равно что похоронили. - За какое же преступление вы в Бастилии? - Сказать вам правду? - Да. - Ну, так вот: я не знаю. - Вы мне не доверяете, Рошфор! - Да нет же, клянусь честью! Ведь невозможно, чтобы я действительно сидел за то, в чем меня обвиняют. - В чем же? - В ночном грабеже. - Вы ночной грабитель! Рошфор, вы шутите. - Я вас понимаю. Это требует пояснения, не правда ли? - Признаюсь. - Дело было так: однажды вечером, после попойки у Рейнара, в Тюильри, с Фонтралем, де Рие и другими, герцог д'Аркур предложил пойти на Новый мост срывать плащи с прохожих; это развлечение, как вы знаете, вошло в большую моду с легкой руки герцога Орлеанского. - В ваши-то годы! Да вы с ума сошли, Рошфор! - Нет, попросту я был пьян; но все же эту забаву я счел для себя не- гожей и предложил шевалье де Рие быть вместе со мной зрителем, а не ак- тером и, чтобы видеть спектакль как из ложи, влезть на конную статую. Сказано - сделано. Благодаря шпорам бронзового всадника, послужившим нам стременами, мы мигом взобрались на круп, устроились отлично и видели все превосходно. Уж пять плащей было сдернуто, и так ловко, что никто даже пикнуть не посмел, как вдруг один менее покладистый дуралей вздумал зак- ричать: "Караул!" - и патруль стрелков тут как тут. Герцог д'Аркур, Фонтраль и другие убежали; де Рие тоже хотел удрать. Я его стал удержи- вать; говорю, что никто нас здесь не заметит; не тут-то было, не слуша- ет, стал слезать, ступил на шпору, шпора пополам, он свалился, сломав себе ногу, и, вместо того чтобы молчать, стал вопить благим матом. Тут уж и я соскочил, но было поздно. Я попал в руки стрелков, которые отвез- ли меня в Шатле, где я и заснул преспокойно в полной уверенности, что назавтра выйду оттуда. Но миновал день, другой, целая неделя. Пишу кар- диналу. Тотчас за мной приходят, отвозят в Бастилию, и вот я здесь пять лет. За что? Должно быть, за дерзость, за то, что сел на коня позади Генриха Четвертого, как вы думаете? - Нет, вы правы, мой дорогой Рошфор, конечно, не за это. Но вы, по всей вероятности, сейчас узнаете, за что вас посадили. - Да, кстати, я и забыл спросить вас: куда вы меня везете? - К кардиналу. - Что ему от меня нужно? - Не знаю, я даже не знал, что меня послали именно к вам - Вы фаворит кардинала? Нет, это невозможно! - Я фаворит! - воскликнул д'Артаньян. - Ах, мой несчастный граф! Я и теперь такой же неимущий гасконец, как двадцать два года тому назад, когда, помните, мы встретились в Менге. Тяжелый вздох докончил его фразу. - Однако же вам дано поручение... - Потому что я случайно оказался в передней и кардинал обратился ко мне, как обратился бы ко всякому другому; нет, я все еще лейтенант муш- кетеров, и, если не ошибаюсь, уж двадцать первый год. - Однако с вами не случилось никакой беды; это не так-то мало. - А какая беда могла бы со мной случиться? Есть латинский стих (я его забыл, да, пожалуй, никогда и на знал твердо): "Молния не ударяет в до- лины". А я долина, дорогой Рошфор, и одна из самых низких. - Значит, Мазарини по-прежнему Мазарини? - Больше чем когда-либо, мой милый; говорят, муж королевы. - Муж! - Если он не муж ее, то уж наверное любовник. - Устоять против Бекингэма и сдаться Мазарини! - Таковы женщины! - философски заметил д'Артаньян. - Женщины - пусть их; но королевы!.. - Ах, бог ты мой, в этом отношении королевы - женщины вдвойне. - А герцог Бофор все еще в тюрьме? - По-прежнему. Почему вы об этом спрашиваете? - Потому что он был хорош со мной и мог бы мне помочь. - Вы-то, вероятно, сейчас ближе к свободе; скорее вы поможете ему. - Значит, война? - Будет... - С Испанией? - Нет, с Парижем. - Что вы хотите сказать? - Слышите ружейные выстрелы? - Да. Так что же? - Это мирные горожане тешатся в ожидании серьезного дела. - Вы думаете, они на что-нибудь способны? - Они подают надежды, и если бы у них был предводитель, который бы их объединил... - Какое несчастье быть взаперти! - Бог ты мой! Да не отчаивайтесь. Уж если Мазарини послал за вами, значит, он в вас нуждается; а если он еще нуждается, то смею вас поздра- вить. Вот во мне, например, уже давно никто не нуждается, и сами видите, до какого положения это меня довело. - Вот еще, вздумали жаловаться! - Слушайте, Рошфор, заключим договор... - Какой? - Вы знаете, что мы добрые друзья. - Черт возьми! Эта дружба оставила следы на моем плече три удара шпа- ги. - Ну, так если вы опять будете в милости, не забудьте меня. - Честное слово Рошфора, но с тем, что и вы сделаете тоже. - Непременно, вот вам моя рука. - Итак, как только вам представится случай поговорить обо мне... - Я поговорю. А вы? - Я тоже. А ваши друзья, о них тоже нужно позаботься? - Какие друзья? - Атос, Портос и Арамис. Разве вы забыли о них? - Почти. - Что с ними сталось? - Совсем не знаю. - Неужели? - Клянусь, что так. Как вы знаете, мы расстались. Они живы - вот все, что мне известно. Иногда получаю от них вести стороной. Но где они, хоть убейте, не могу вам сказать. Честное слово! Из всех моих друзей остались только вы, Рошфор. - А знаменитый... как его звали, того малого, которого я произвел в сержанты Пьемонтского полка? - Планше? - Вот, вот! Что же сталось со знаменитым Планше? - Он женился на хозяйке кондитерской с улицы Менял; он всегда любил сласти; и так как он сейчас парижский буржуа, то, по всей вероятности, участвует в бунте. Вы увидите, что этот плут будет городским старшиной раньше, чем я капитаном. - Полноте, милый Д'Артаньян, не унывайте! Как раз в тот миг, когда находишься в самом низу, колесо поворачивается и подымает тебя вверх. Может быть, с сегодняшнего же вечера ваша судьба изменится. - Аминь! - сказал Д'Артаньян и остановил карету. - Что вы делаете? - спросил Рошфор. - Мы приехали, а я не хочу, чтобы видели, как я выхожу из кареты: мы с вами незнакомы. - Вы правы. Прощайте. - До свиданья; помните ваше обещание. Д'Артаньян вскочил на лошадь и поскакал впереди. Минут пять спустя они въехали во двор Пале-Рояля. Д'Артаньян повел узника по большой лестнице через приемную в коридор. Дойдя до дверей кабинета Мазарини, он уже хотел велеть доложить о себе, когда Рошфор положил ему руку на плечо. - Д'Артаньян, - сказал Рошфор, улыбаясь, - признаться вам, о чем я думал всю дорогу, когда мы проезжали среди толпы горожан, бросавших злобные взгляды: на вас и ваших четырех солдат? - Скажите, - ответил д'Артаньян. - Я думал, что мне стоило только крикнуть: "Помогите!", и вы с вашим конвоем были бы разорваны в клочья, а я был бы на свободе. - Почему же вы этого не сделали? - сказал д'Артаньян. - Да что вы! - возразил Рошфор. - А наша клятва и дружба? Если бы не вы, а кто-нибудь другой вез меня, тогда... - Д'Артаньян опустил голову. "Неужели Рошфор стал лучше меня?" - подумал он и велел доложить о се- бе министру. - Введите господина Рошфора, - раздался нетерпеливый голос Мазарини, едва эти два имени были названы, - и попросите лейтенанта д'Артаньяна подождать: он мне еще нужен. Д'Артаньян просиял от этих слов. Как он только что говорил, он уже давно никому не был нужен, и приказ Мазарини показался ему добрым предз- наменованием. Что до Рошфора, то его эти слова заставили насторожиться. Он вошел в кабинет и увидел Мазарини за письменным столом, в скромном платье, почти таком же, как у аббатов того времени, - только чулки и плащ были фиоле- товые. Дверь снова закрылась. Рошфор искоса взглянул на Мазарини, и их взгляды встретились. Министр был все такой же, причесанный, завитой, надушенный, и благо- даря своему кокетству казался моложе своих лет. Этого нельзя было ска- зать о Рошфоре: пять лет, проведенные в тюрьме, состарили достойного друга Ришелье; его черные волосы совсем побелели, а бронзовый цвет лица сменился почти болезненной бледностью - так он был изнурен. При виде его Мазарини слегка покачал головой, словно желая сказать: "Вот человек, ко- торый, кажется, уже больше ни на что не пригоден". После довольно про- должительного молчания, которое Рошфору показалось бесконечным, Мазарини вытащил из пачки бумаг развернутое письмо и показал его Рошфору. - Я нашел здесь это письмо, в котором вы просите возвратить вам сво- боду. Разве вы в тюрьме? Рошфор вздрогнул от гнева. - Мне кажется, вашему преосвященству это известно лучше, чем кому бы то ни было другому, - ответил он. - Мне? Нисколько! В Бастилии множество людей, которых посадили еще при кардинале Ришелье и даже имена которых мне неизвестны. - Но со мной дело другое, монсеньер, мое-то имя вы знали, ведь именно по приказу вашего преосвященства я был переведен из Шатле в Бастилию. - Вы так полагаете? - Я знаю наверное. - Да, припоминаю, действительно. Не отказались ли вы некогда съездить в Брюссель по делу королевы? - А! - сказал Рошфор. - Так вот настоящая причина? А я пять лет ломал себе голову. Какой же я глупец, что не догадался! - Но я вовсе не говорю, что это причина вашего ареста. Поймите меня, я спрашиваю вас, только и всего: не отказались ли вы ехать в Брюссель по делу королевы, тогда как раньше согласились ехать туда по делу покойного кардинала? - Как раз по той причине, что я ездил туда по делам покойного карди- нала, я не мог поехать туда же по делам королевы. Я был в Брюсселе в тя- желую минуту. Это было во время заговора Шале. Я должен был перехватить переписку Шале с эрцгерцогом, и меня, узнав там, чуть не разорвали на куски. Как же я мог туда вернуться? Я погубил бы королеву, вместо того чтобы оказать ей услугу. - Ну вот видите, как иногда лучшие намерения истолковываются в дурную сторону, мой, дорогой Рошфор! Королева увидела в вашем отказе только от- каз, простой и ясный: ее величество имела много причин быть вами недо- вольной при покойном кардинале! Рошфор презрительно улыбнулся. - Вы могли бы понять, монсеньер, что раз я хорошо служил Ришелье про- тив королевы, то именно поэтому я мог бы отлично служить вам против все- го света после смерти кардинала. - Нет, Рошфор, - сказал Мазарини, - я не таков, как Ришелье, стремив- шийся к единовластию: я простой министр, который не нуждается в слугах, будучи сам служу королевы. Вы знаете, что ее величество очень обидчива: услышав о вашем отказе, она прочла в нем объявление войны, и, помня, ка- кой вы сильный, а значит, и опасный человек, мой дорогой Рошфор, она приказала мне предупредить вас. Вот каким образом вы очутились в Басти- лии. - Ну что ж, монсеньер, мне кажется, - сказал Рошфор, - что если я по- пал в Бастилию по недоразумению... - Да, да, - перебил Мазарини, - все еще можно править; вы человек, способный понять известные дела разобравшись в этих делах, с успехом до- вести их до конца. - Такого мнения держался кардинал Ришелье, и мое восхищение этим ве- ликим человеком еще увеличивается оттого, что вы разделяете его мнение. - Это правда, - продолжал Мазарини, - кардинал был прежде всего поли- тик, и в этом он имел большое преимущество передо мной. А я человек простой, прямодушный и этим очень врежу себе; у меня чисто французская откровенность. Рошфор закусил губу, чтобы не улыбнуться. - Итак, прямо к делу! Мне нужны добрые друзья, верные слуги; когда я говорю: мне нужны, это значит, что они нужны королеве. Я все делаю только по приказу королевы, вы понимаете, а не так, как кардинал Ри- шелье, который действовал по собственной прихоти. Потому-то я никогда не стану великим человеком, как он, но зато я добрый человек, Рошфор, и, надеюсь, докажу вам это. Рошфор хорошо знал этот бархатный голос, в котором по временам слыша- лось шипение гадюки. - Готов вам поверить, монсеньер, - сказал он, - хотя по личному опыту мало знаком с той добротой, о которой можно было упомянуть вашему преос- вященству. Не забудьте, монсеньер, - продолжал Рошфор, заметив движение, от которого не удержался министр, - не забудьте, что я пять лет провел в Бастилии, и ничто так не искажает взгляда на вещи, как тюремная решетка. - Ах, господин Рошфор, ведь я сказал вам, что я не виновен в вашем заключении. Все это королева... Гнев принца и принцессы, понимаете сами! Но он быстро проходит, и тогда все забывается... - Охотно верю, что она все забыла, проведя пять лет Пале-Рояле, среди празднеств и придворных, но я-то провел их в Бастилии... - Ах, боже мой, дорогой господин Рошфор, не воображайте, будто жизнь в Пале-Рояле такая уж веселая. Нет, что вы, что вы! У нас здесь тоже, уверяю вас, немало бывает неприятностей. Но довольно об этом. Я веду приятную игру, как всегда. Скажите: вы на нашей стороне, Рошфор? - Разумеется, монсеньер, и ничего лучшего я не желаю, но ведь я ниче- го не знаю о том, что делается. В Бастилии о политике приходится разго- варивать лишь с солдатами да тюремщиками, а вы не представляете себе, монсеньер, как плохо эти люди осведомлены о событиях. О том, что проис- ходило, я знаю только со слов Бассомпьера. Кстати, он все еще один из семнадцати вельмож? - Он - умер, сударь, и это большая потеря. Он был предан королеве, а преданные люди редки. - Еще бы, - сказал Рошфор, - если и сыщутся, вы сажаете в Бастилию. - Но, с другой стороны, - сказал Мазарини, - чем можно доказать пре- данность? - Делом! - ответил Рошфор. - Да, да, делом! - задумчиво проговорил министр. - Но где же найти людей дела? Рошфор тряхнул головой. - В них никогда нет недостатка, монсеньер, только вы плохо ищете. - Плохо ищу? Что вы хотите сказать этим, дорогой господин Рошфор? По- учите меня. Вас должна была многому научить дружба с покойным кардина- лом. Ах, какой это был великий человек! - Вы не рассердитесь на меня за маленькое нравоучение? - Я? Никогда! Вы знаете, мне все можно говорить в лицо. Я стараюсь, чтобы меня любили, а не боялись. - Монсеньер, в моей камере нацарапана гвоздем на стене одна послови- ца. - Какая же это пословица? - спросил Мазарини. - Вот она: каков господин... - Знаю, знаю: таков лакей. - Нет: таков слуга. Эту скромную поправку преданные люди, о которых я только что вам говорил, внесли для своего личного удовлетворения. - Что означает эта пословица? - Она означает, что Ришелье умел находить преданных слуг, и целыми дюжинами. - Он? Да на него со всех сторон были направлены кинжалы! Он всю жизнь только и занимался тем, что отражал наносимые ему удары. - Но он все же отражал их, хотя иногда это были жестокие удары. У не- го были злейшие враги, но были зато и преданные друзья. - Вот их-то мне и нужно. - Я знал людей, - продолжал Рошфор, подумав, что настала минута сдер- жать слово, данное д'Артаньяну, - я знал людей, которые были так ловки, что раз сто провели проницательного кардинала; были так храбры, что одо- лели всех его гвардейцев и шпионов; которые без гроша, одни, без всякой помощи, сберегли корону на голове одной коронованной особы и заставили кардинала просить пощады. - Но ведь люди, о которых вы говорите, - сказал Мазарини, усмехаясь про себя, потому что Рошфор сам заговорил о том, к чему клонил итальянец, - совсем не были преданы кардиналу, раз они боролись против него. - Нет, потому что иначе они были бы лучше вознаграждены; к несчастью, они были преданы той самой королеве, для которой вы сейчас ищете верных слуг. - Но откуда вы все это знаете? - Я знаю все это потому, что эти люди в то время были моими врагами; потому, что они боролись против меня; потому, что я причинил им столько зла, сколько был в состоянии сделать; потому, что они с избытком платили мне тем же; потому, что один из них, с которым у меня были особые дела, нанес мне удар шпагой лет семь тому назад, - это был уже третий удар, полученный мною от той же руки... Этим мы закончили наконец старые сче- ты. - Ах, - с восхитительным простодушием вздохнул Мазарини, - как мне нужны подобные люди! - Ну, монсеньер, один из них уже более шести лет у вас под рукой, и вы все шесть лет считали его ни на что не пригодным. - Кто же это? - Господин д'Артаньян. - Этот гасконец! - воскликнул Мазарини с превосходно разыгранным удивлением. - Этот гасконец как-то спас одну королеву и заставил самого Ришелье признать себя в делах хитрости, ловкости и изворотливости только подмас- терьем. - Неужели? - Все так, как я сказал вашему преосвященству. - Расскажите мне поподробней, дорогой господин де Рошфор. - Это очень трудно, монсеньер, - ответил тот и с улыбкой. - Ну, так он сам мне расскажет. - Сомневаюсь, монсеньер. - Почему? - Потому что это чужая тайна; потому что, как я сказал вам, это тайна могущественной королевы. - И он один совершил этот подвиг? - Нет, монсеньер, с ним были трое друзей три храбреца, помогавших ему, три храбреца именно таких, каких вы разыскиваете... - И эти люди были тесно связаны между собой, говорите вы? - Связаны так, словно эти четыре человека составляли одного, словно их четыре сердца бились в одной груди. Зато чего только не натворили они вчетвером! - Мой дорогой господин де Рошфор, вы до крайности раздразнили мое лю- бопытство. Неужели вы не можете рассказать мне эту историю? - Нет, но я могу рассказать вам сказку, чудесную сказку, монсеньер. - О, расскажите же, господин де Рошфор. Я ужасно люблю сказки. - Вы этого хотите, монсеньер, - сказал Рошфор, стараясь прочесть ис- тинные намерения на этом хитром, лукавом лице. - Да. - В таком случае извольте. Жила была королева, могущественная короле- ва владеющая одним из величайших в мире государств. Один великий министр хотел ей сделать очень много зла, потому что прежде слишком желал ей добра. Не трудитесь, монсеньер, вы все равно не угадаете имен. Все это происходило задолго до того, как вы явились в государство, где царство- вала эта королева. И вот является ко двору посланник, такой красивый, богатый, изящный, что все женщины сходили по нем с ума, и даже сама ко- ролева имела неосторожность подарить ему, - без сомнения, на память о том, как он исполнял свои дипломатические поручения, - такое замеча- тельное украшение, которое ничем нельзя было заменить. Так как оно было подарено ей королем, то министр внушил последнему, чтобы он приказал ко- ролеве явиться на ближайший бал в этом украшении Ну, монсеньер, министр, конечно, знал из достоверных источников, что украшение было у посланни- ка, а сам посланник уехал уже далекодалеко за синие моря. Великая коро- лева была на краю гибели, как последняя из своих подданных. Она должна была пасть с высоты своего величия. - Еще бы! - сказал Мазарини - Так вот, монсеньер, четыре человека решили спасти ее. Эти четыре человека не были ни принцы, ни герцоги, ни люди влиятельные, ни даже бо- гачи: это были четыре солдата, у которых не было ничего, кроме храбрей- шего сердца, сильной руки и длинной шпаги. Они отправились в путь. Ми- нистр знал об их отъезде и расставил повсюду людей, чтобы помешать им достигнуть цели. Трое из них были выведены из строя врагами, гораздо бо- лее многочисленными, чем они; по один добрался до порта, убил или ранил пытавшихся его задержать, переплыл море и привез королеве украшение, ко- торое она в назначенный день могла приколоть к своему плечу. Это чуть не погубило министра. Что вы скажете об этом подвиге, монсеньер? - Великолепно! - проговорил Мазарини задумчиво. - Я знаю за ним еще десяток таких дел. Мазарини не отвечал: он размышлял Прошло несколько минут - У вас ко мне нет больше вопросов, монсеньер, - спросил Рошфор. - Так д'Артаньян был одним из этих четырех людей, говорите вы? - Он-то и вел все дело. - А кто были другие? - Монсеньер, позвольте мне предоставить д'Артаньяну самому назвать их вам. Это были его друзья, а не мои; он один только был связан с ними, а я даже не знаю их настоящих имен. - Вы мне не доверяете, дорогой господин де Рошфор. Ну, все равно, я буду откровенен до конца: мне нужны они, нужен он, нужны все. - Начинайте с меня, монсеньер, раз вы послали за мной и я здесь, а потом уж вы займетесь ими. Не удивляйтесь моему любопытству. Проведя пять лет в тюрьме, станешь беспокоиться, куда тебя пошлют. - Вы будете моим доверенным лицом, дорогой господин де Рошфор. Вы по- едете в Венсен, где заключен герцог Бофор, и будете стеречь его, не спуская глаз. Как! Вы, кажется, недовольны? - Вы предлагаете мне невозможное, - ответил разочарованный Рошфор, повесив голову. - Как - невозможное? Почему же это невозможно? - Потому, что герцог Бофор мой друг; или, вернее, я один из его дру- зей; разве вы забыли, монсеньер, что он ручался за меня королеве? - Герцог Бофор стал с тех пор врагом государства. - Я это допускаю, монсеньер; но так как я не король, не королева и не министр, то мне он не враг, и я не могу принять ваше предложение. - Так вот что вы называете преданностью! Поздравляю вас. Ваша предан- ность к немногому вас обязывает, господин Рошфор. - И затем, монсеньер, вы сами понимаете, что выйти из Бастилии для того, чтобы перебраться в Венсен, значит, только переменить одну тюрьму на другую. - Скажите сразу, что вы принадлежите к партии Бофора, - это будет, по крайней мере, откровенно с вашей стороны. - Монсеньер, я так долго сидел взаперти, что теперь хочу примкнуть только к одной партии, к партии свежего воздуха. Пошлите меня с поруче- нием куда хотите, назначьте мне какое угодно дело, но в чистом поле, ес- ли возможно. - Мой милый господин де Рошфор, - сказал насмешливо Мазарини, - вы увлекаетесь в своем усердии. Вы все еще воображаете себя молодым, благо сердце ваше еще молодо; но сил у вас не хватит. Поверьте мне: все, что вам теперь нужно, это отдых. Эй, кто-нибудь! - Итак, вы ничего не решили насчет меня, монсеньер? - Напротив, я уже решил. Вошел Бернуин. - Позовите стражника, - сказал он, - и будьте подле меня, - прибавил он шепотом. Вошел стражник. Мазарини написал несколько слов и отдал записку, по- том, кивнув головой, сказал: - Прощайте, господин де Рошфор. Рошфор почтительно поклонился. - Кажется, монсеньер, - сказал он, - меня опять отвезут в Бастилию? - Вы очень догадливы. - Я возвращаюсь туда, монсеньер, но, повторяю, вы делаете большую ошибку, не воспользовавшись мной. - Вами, другом моих врагов! - Что прикажете делать? Вам следовало сделать меня врагом ваших вра- гов. - Уж не думаете ли вы, господин де Рошфор, что вы один на свете? Уве- ряю вас, я найду людей получше вас. - Желаю вам удачи, монсеньер. - Хорошо, ступайте, ступайте. Кстати: бесполезно писать мне, господин де Рошфор, - ваши письма все равно затеряются. - Оказывается, я таскал каштаны из огня для других, а не для себя, - проворчал, выходя, Рошфор. - Уж если д'Артаньян не останется мной дово- лен, когда я рас - скажу ему сейчас, как расхвалил его, то, значит, трудно ему угодить. Черт, куда это меня ведут? Действительно, Рошфора повели по узенькой лестнице, вместо того чтобы провести через приемную, где ожидал д'Артаньян. На дворе он увидел каре- ту и четырех конвойных, но между ними не было его друга. "Ах, так! - подумал Рошфор. - Это придает делу совсем другой оборот. И если на улицах все так же много народу, то мы постараемся доказать Ма- зарини, что мы, слава богу, еще способны на нечто лучшее, нежели сторо- жить заключенных". И он так легко вскочил в карету, словно ему было двадцать пять лет.

    IV

    АННА АВСТРИЙСКАЯ В СОРОК ШЕСТЬ ЛЕТ Оставшись вдвоем с Бернуином, Мазарини просидел несколько минут в раздумье; теперь он знал многое, однако еще не все. Мазарини плутовал в игре; как удостоверяет Бриенн, он называл это "использовать свои преиму- щества". Он решил начать партию с д'Артаньяном не раньше, чем узнает все карты противника. - Что прикажете? - спросил Бернуин. - Посвети мне, - сказал Мазарини, - я пойду к королеве. Бернуин взял подсвечник и пошел вперед. Потайной ход соединял кабинет Мазарини с покоями королевы; этим кори- дором кардинал в любое время проходил к Анне Австрийской. Дойдя по узкому проходу до спальни королевы, Бернуин увидел там г-жу Бове. Она и Бернуин были поверенными этой поздней любви. Г-жа Бове пошла доложить о кардинале Анне Австрийской, которая находилась в своей мо- лельне с юным королем Людовиком XIV. Анна Австрийская сидела в большом кресле, опершись локтем на стол, и, склонив голову на руку, смотрела на царственного ребенка, который, лежа на ковре, перелистывал толстую книгу о войнах и битвах. Анна Австрийская была королевой, умевшей скучать с царственным величием; иногда она на целые часы уединялась в своей спальне или молельне и сидела там, не чи- тая и не молясь. В руках короля был Квинт Курций, история Александра Македонского, с гравюрами, изображающими его великие дела. Госпожа Бове с порога молельни доложила о кардинале Мазарини. Ребенок приподнялся на одно колено, нахмурил брови и спросил у мате- ри: - Почему он входит, не испросив аудиенции? Анна слегка покраснела. - В такое трудное время, как теперь, - сказала она, - нужно, чтобы первый министр мог в любой час докладывать королеве обо всем, что тво- рится, не возбуждая любопытства и пересудов придворных. - Но Ришелье, кажется, так не входил, - настаивал ребенок. - Как вы можете знать, что делал Ришелье? Вы бы - ли тогда совсем ма- леньким, вы не можете этого помнить. - Я и не помню, но я спрашивал других, и мне так сказали. - А кто вам это сказал? - спросила Анна с плохо скрытым неудо- вольствием. - Кто? Я знаю, что не надо никогда называть тех, кто отвечает на мои расспросы, - ответил ребенок, - не то мне никто больше ничего не скажет. В эту минуту вошел Мазарини. Король встал, захлопнул книгу и, положив ее на стол, продолжал стоять, чтобы заставить стоять и кардинала. Мазарини зорко наблюдал эту сцену, пытаясь на основании ее разгадать предшествующую. Он почтительно склонился перед королевой и отвесил коро- лю низкий поклон, на который тот ответил довольно небрежным кивком голо- вы. Но взгляд матери упрекнул его за это проявление ненависти, которою Людовик XIV с детства проникся к кардиналу, и, в ответ на приветствие министра, он заставил себя улыбнуться. Анна Австрийская старалась прочесть в лице Мазарини причину его неп- редвиденного посещения; обычно кардинал приходил к ней, лишь когда она оставалась одна. Министр сделал едва заметный знак головой. Королева обратилась к г-же Бове. - Королю пора спать, - сказала она. - Позовите Ла Порта. Королева уже раза два или три напоминала маленькому Людовику, что ему время уходить, но ребенок ласково просил позволения остаться еще. На этот раз он ничего не сказал, только закусил губу и побледнел. Через минуту вошел Ла Порт. Ребенок пошел прямо к нему, не поцеловав матери. - Послушайте, Луи, почему вы не простились со мной? - спросила Анна. - Я думал, что вы на меня рассердились, ваше величество: вы меня про- гоняете. - Я не гоню вас, но у вас только что кончилась ветряная оспа, вы еще не совсем оправились, и я боюсь, что вам трудно засиживаться поздно. - Не боялись же вы, что мне будет трудно сегодня идти в парламент и подписывать эти злосчастные указы, которыми народ так недоволен. - Государь, - сказал Ла Порт, чтобы переменить разговор, - кому при- кажете передать подсвечник? - Кому хочешь, Ла Порт, лишь бы не Манчини, - ответил ребенок громко. Манчини был маленький племянник кардинала, определенный им к королю; последний и на него перенес часть свой ненависти к министру. Король вышел, не поцеловав матери и не простившись с кардиналом. - Вот это хорошо! - сказал Мазарини. - Приятно видеть, что в короле воспитывают отвращение к притворству. - Что это значит? - почти робко спросила королева. - Мне кажется, что уход короля не требует пояснений; вообще его вели- чество не дает себе труда скрывать, как мало он меня любит. Впрочем, это не мешает мне быть преданным ему, как и вашему величеству. - Прошу вас извинить его, кардинал: он еще ребенок ж не понимает, сколь многим вам обязан. Кардинал улыбнулся. - Но, - продолжала королева, - вы, без сомнения, пришли по какому-ни- будь важному делу? Что случилось? Мазарини сел или, вернее, развалился в широком кресле и сказал пе- чально: - Случилось то, что, по всей вероятности, мы будем вынуждены вскоре разлучиться, если, конечно, вы не решитесь из дружбы последовать за мной в Италию. - Почему? - спросила королева. - Потому что, как поется в опере "Тисба", - отвечал Мазарини. Весь мир враждебен нашей страсти нежной. - Вы шутите, сударь! - сказала королева, пытаясь придать своему голо- су хоть немного прежнего величия. - Увы, ваше величество, я вовсе не шучу, - ответил Мазарини. - По- верьте мне, я скорее готов плакать; и есть о чем, потому что, как я уже вам сказал: Весь мир враждебен нашей страсти нежной. А так как и вы часть этого мира, то, значит, вы тоже покидаете меня. - Кардинал! - Ах, боже мой, разве я не видел, как вы на днях приветливо улыбались герцогу Орлеанскому пли, вернее, тому, что он говорил вам? - А что же он мне говорил? - Он говорил вам, ваше величество: "Ваш Мазарини - камень преткнове- ния. Удалите его, и все будет хорошо". - Чего же вы от меня хотите? - О, ваше величество! Вы ведь королева, насколько я знаю. - Хороша королевская власть! Тут распоряжается любой писарь из Па- ле-Рояля, любой дворянчик! - Однако вы достаточно сильны для того, чтобы удалять от себя людей, которые вам не нравятся. - Скажем лучше, не правятся вам! - воскликнула королева. - Мне? - Конечно! Не вы ли удалили госпожу де Шеврез, которая двенадцать лет терпела гонения в прошлое царствование? - Интриганка! Ей хотелось продолжать против меня козни, начатые про- тив Ришелье. - А кто удалил госпожу Отфор, мою верную подругу, которая отвергла ухаживания короля, чтобы только сохранить мое расположение? - Ханжа. Она каждый вечер, раздевая вас, твердила, что вы губите свою душу, любя священника, как будто кардинал и священник одно и то же. - Кто велел арестовать Бофора? - Бофор - мятежник, который так прямо и говорил, что надо убить меня! - Вы отлично знаете, кардинал, - сказала королева, - что ваши враги - мои враги. - Этого мало, ваше величество. Надо еще, чтобы ваши друзья были и мо- ими друзьями. - Мои друзья... - покачала королева головой. - Увы! У меня нет больше друзей. - Как может не быть друзей в счастье, когда они были у вас в дни ва- ших невзгод? - Потому что я в счастье забыла своих друзей. Я поступила, как Мария Медичи, которая, возвратясь из первого своего изгнания, презрела постра- давших за нее, а потом, изгнанная вторично, умерла в Кельне, оставленная всеми, даже собственным сыном, потому что теперь все ее презирали, в свою очередь. - Но, быть может, еще есть время, - сказал Мазарини, - исправить ошибку? Поищите между вашими прежними друзьями. - Что вы хотите сказать? - Только то, что сказал: поищите. - Увы, сколько я ни смотрю вокруг себя, я не вижу никого, кем я могла бы располагать. Дядей короля, герцогом Орлеанским, как всегда, управляет фаворит: вчера это был Шуазн, сегодня Ла Ривьер, завтра кто-нибудь дру- гой. Принц Конде послушно идет за своим коадъютором, а тот - за госпожою де Гемене. - Но я вам советовал искать среди прежних, а не среди нынешних дру- зей. - Прежних? - повторила королева. - Да, например, среди тех, которые помогали вам бороться с Ришелье и даже побеждать его... "На что он намекает?" - подумала королева, с опаской поглядывая на кардинала. - Да, - продолжал он, - при некоторых обстоятельствах, с помощью дру- зей вы умели, пользуясь тонким и сильным умом, присущим вашему величест- ву, отражать нападения этого противника. - Я! - воскликнула королева. - Я терпела, и только. - Да, - сказал кардинал, - терпели, подготовляя месть, как истинная женщина. Но перейдем к делу. Помните вы Рошфора? - Рошфор не был в числе моих друзей: напротив, он мой заядлый враг, верный слуга кардинала. Я думала, что это вам известно. - Настолько хорошо известно, - ответил Мазарини, - что мы приказали засадить его в Бастилию. - Он вышел оттуда? - спросила королева. - Будьте покойны, он и теперь там; я заговорил о нем только для того, чтобы перейти к другому. Знаете ли вы д'Артаньяна? - спросил Мазарини, глядя на королеву в упор. Удар пришелся в самое сердце. - Неужели гасконец проболтался? - прошептала Анна Австрийская. Потом прибавила громко: - Д'Артаньян? Подождите, да, в самом деле, это имя мне знакомо. Д'Ар- таньян, мушкетер, который любил одну из моих камеристок? Ее, бедняжку, потом отравили. - Только и всего? - сказал Мазарини. Королева удивленно посмотрела на кардинала. - Но, кардинал, кажется, вы подвергаете меня допросу? - Во всяком случае, - сказал Мазарини со своей вечной улыбкой, все тем же сладким топом, - в вашей воле ответить мне или нет. - Изложите свои пожелания ясно, и я отвечу на них так же, - начала терять терпение королева. - Ваше величество, - сказал Мазарини, кланяясь, - я желаю, чтобы вы поделились со мной вашими друзьями, как я поделился с вами теми немноги- ми знаниями и способностями, которыми небо наградило меня. Положение ос- ложняется, и надо действовать решительно. - Опять! - сказала королева. - Я думала, что мы с этим покончили, от- делавшись от Бофора. - Да, вы смотрели только на поток, который грозил смыть все на пути, и не оглянулись на стоячую воду. А между тем есть французская поговорка о тихом омуте. - Дальше, - сказала королева. - Я каждый день терплю оскорбления от ваших принцев и титулованных лакеев, от всяких марионеток, которые не видят, что в моей руке все нити к ним, и не догадываются, что за моим терпеливым спокойствием таится гнев человека, который поклялся в один прекрасный день одолеть их. Прав- да, мы арестовали Бофора, но из них всех он был наименее опасен. Ведь остается еще принц Конде... - Победитель при Рокруа! Арестовать его? - Да, ваше величество, я частенько об этом думаю, но, как говорим мы, итальянцы, pazienza [4]. А кроме Конде, придется взять герцога Орлеанс- кого. - Что вы такое говорите? Первого принца крови, дядю короля! - Нет, не первого принца крови и не дядю короля, но подлого заговор- щика, который в прошлое царствование, подстрекаемый своим капризным и вздорным характером, снедаемый скукой, разжигаемый низким честолюбием, завидуя тем, кто превосходит его благородством, храбростью, и злясь на собственное ничтожество, именно по причине своего ничтожества сделался отголоском веек злонамеренных толков, душой всяких заговоров, подстрека- телем смельчаков, которые имели глупость поверить слову человека царственной крови и от которых он отрекся, когда они оказались на эшафо- те. Нет, я говорю не о принце крови и не о дяде короля, а об убийце Ша- ле, Монморанси и Сеп-Марса, который в настоящую минуту пытается сыграть опять ту же штуку и воображает, что он одержит верх, потому что у него переменился противник, потому что теперь перед ним человек, предпочитаю- щий не угрожать, а улыбаться. Но он ошибается. Он только проиграл со смертью Ришелье, и не в моих интересах оставлять подле королевы этот ис- точник всех раздоров, человека, с помощью которого старый кардинал двад- цать лет успешно растравлял желчь покойного короля. Анна покраснела и закрыла лицо руками. - Я нисколько не желаю унижать ваше величество, - продолжал Мазарини более спокойным, но зато удивительно твердым голосом. - Я хочу, чтобы уважали королеву и уважали ее министра, потому что в глазах всех людей я не более как министр. Вашему величеству известно, что я не пройдо- ха-итальянец, как многие меня называют. Необходимо, чтобы это знал весь мир так же, как знает ваше величество. - Хорошо. Что же я должна сделать? - сказала Анна Австрийская, подчи- няясь этому властному голосу. - Вы должны припомнить имена тех верных, преданных людей, которые пе- реплыли море вопреки воле Рищелье и, оставляя на пути следы собственной крови, привезли вашему величеству одно украшение, которое вам угодно бы- ло дать Бекингэму. Анна величаво и гневно поднялась, словно под действием стальной пру- жины, и, глядя на кардинала с гордым достоинством, делавшим ее такой мо- гущественной в дни молодости, сказала: - Вы меня оскорбляете! - Я хочу, - продолжал Мазарини, доканчивая свою мысль, прерванную движением королевы, - чтобы вы сейчас сделали для вашего мужа то, что вы сделали когда-то для вашего любовника. - Опять эта клевета! - воскликнула королева. - Я думала, что она умерла или заглохла, так как вы до сих пор избавляли меня от нее. Но вот вы тоже ее повторяете. Тем лучше. Объяснимся сегодня и кончим раз нав- сегда, слышите? - Но, ваше величество, - произнес Мазарини, удивленный этим неожидан- ным проблеском силы, - я вовсе не требую, чтобы вы мне рассказали все. - А я хочу вам все рассказать, - ответила Анна Австрийская. - Слушай- те же. Были в то время действительно четыре преданных сердца, четыре благородные души, четыре верные шпаги, которые спасли мне больше чем жизнь: они спасли мою честь. - А! Вы сознаетесь в этом? - сказал Мазарини. - Неужели, по-вашему, только виновный может трепетать за свою честь? Разве нельзя обесчестить кого-нибудь, особенно женщину, на основании од- ной лишь видимости? Да, все было против меня, и я неизбежно должна была лишиться чести, а между тем, клянусь вам, я не была виновна. Клянусь... Королева стала искать вокруг себя какой-нибудь священный предмет, на котором она могла бы поклясться; она вынула из потайного стенного шкафа ларчик розового дерева с серебряными инкрустациями и, поставив его на алтарь, сказала: - Клянусь священными реликвиями, хранящимися здесь, - я любила Бекин- гэма, по Бекингэм не был моим любовником. - А что это за священные предметы, на которых вы приносите клятву, ваше величество? - спросил, улыбаясь, Мазарини. - Как вам известно, я римлянин, а потому не легковерен. Бывают всякого рода реликвии. Королева сняла с шеи маленький золотой ключик и подала его кардиналу. - Откройте и посмотрите. Удивленный Мазарини взял ключ, открыл ларчик и нашел в нем заржавлен- ный нож и два письма, из которых одно было запятнано кровью. - Что это? - спросил Мазарини. - Что это? - повторила Анна Австрийская, царственным жестом простирая над раскрытым ларчиком руку, которую годы не лишили чудесной красоты. - Я вам сейчас скажу. Эти два письма - единственные, которые я писала ему. А это нож, которым Фелтон убил его. Прочтите письма, и вы увидите, лгу ли я. Несмотря на полученное разрешение, Мазарини, безотчетно повинуясь чувству, вместо того чтобы прочесть письма, взял нож: его умирающий Бе- кингэм вынул из своей раны и через Ла Порта переслал королеве; лезвие было все источено ржавчиной, в которую обратилась кровь. Кардинал смот- рел на него с минуту, и за это время королева стала бледней полотна, покрывающего алтарь, на который она опиралась. Наконец кардинал с не- вольной дрожью положил нож обратно в ларчик. - Хорошо, ваше величество, я верю вашей клятве. - Нет, нет, прочтите, - сказала королева, нахмурив брови, - прочтите. Я хочу, я требую; я решила покончить с этим сейчас же и уже никогда больше к этому не возвращаться. Или вы думаете, - прибавила она с ужас- ной улыбкой, - что я стану открывать этот ларчик всякий раз, когда вы возобновите ваши обвинения? Мазарини, подчиняясь внезапному проявлению ее воли, почти машинально прочел оба письма. В одном королева просила Бекингэма возвратить алмаз- ные подвески; это было письмо, которое отвез д'Артаньян, оно поспело вовремя. Второе было послано с Ла Портом; в нем королева предупреждала Бекингэма, что его хотят убить, и это письмо опоздало. - Хорошо, ваше величество, - сказал Мазарини, - на это нечего отве- тить. - Нет, - заперев ларчик, сказала королева и положила на него руку, - нет, есть что ответить на это: надо сказать, что я была неблагодарна к людям, которые спасли меня и сделали все, что только могли, чтобы спасти его; и храброму д'Артаньяну я не пожаловала ничего, а только позволила ему поцеловать мою руку и подарила вот этот алмаз. Королева протянула кардиналу свою прелестную руку и показала ему чуд- ный камень, блиставший на ее пальце. - Он продал его в тяжелую минуту, - заговорила она опять с легким смущением, - продал для того, чтобы спасти меня во второй раз; за выру- ченные деньги он послал гонца к Бекингэму с предупреждением о грозящем ему убийстве. - Значит, д'Артаньян знал об этом? - Он знал все. Каким образом, не понимаю. Д'Артаньян продал перстень Дезэссару; я увидала кольцо у него на руке и выкупила. Но этот алмаз принадлежит д'Артаньяну; возвратите ему перстень от меня, и так как, на ваше счастье, подле вас находится такой человек, то постарайтесь им вос- пользоваться. - Благодарю вас, ваше величество, - сказал Мазарини, - я не забуду вашего совета. - А теперь, - сказала королева, изнемогая от пережитого волнения, - что еще хотели бы вы узнать у меня? - Ничего, ваше величество, - ответил кардинал самым ласковым голосом. - Умоляю только простить меня за несправедливое подозрение. Но я вас так люблю, что ревность моя, даже к прошлому, не удивительна. Слабая улыбка промелькнула на губах королевы. - Если вам не о чем больше спрашивать меня, - сказала она, - то ос- тавьте меня. Вы понимаете, что после такого разговора мне надо побыть наедине с собой. Мазарини поклонился. - Я удаляюсь, ваше величество. Но позвольте мне прийти опять. - Да, только завтра. И этого времени вряд ли будет достаточно, чтобы мне успокоиться. Кардинал взял руку королевы, галантно поцеловал ее и вышел. Как только он ушел, королева прошла в комнату сына и спросила Ла Пор- та, лег ли король. Ла Порт указал ей на спящего ребенка. Анна Австрийская взошла на ступеньки кровати, приложила губы к нахму- ренному лбу сына и поцеловала его. Потом так же тихо удалилась, сказав только камердинеру: - Постарайтесь, пожалуйста, милый Ла Порт, чтобы король приветливей смотрел на кардинала. И король и я, мы оба многим обязаны кардиналу.

    V

    ГАСКОНЕЦ И ИТАЛЬЯНЕЦ Тем временем кардинал вернулся к себе в кабинет, у дверей которого дежурил Бернуин. Мазарини спросил, нет ли каких новостей и не было ли известий из города, затем, получив отрицательный ответ, знаком приказал слуге удалиться. Оставшись один, он встал и отворил дверь в коридор, потом в переднюю; утомленный д'Артаньян спал на скамье. - Господин д'Артаньян! - позвал Мазарини вкрадчивым голосом. Д'Артаньян не шелохнулся. - Господин д'Артаньян! - позвал Мазарини громче. Д'Артаньян продолжал спать. Кардинал подошел к нему и пальцем коснулся его плеча. На этот раз д'Артаньян вздрогнул, проснулся и, придя в себя, сразу вскочил на ноги, как солдат, готовый к бою. - Я здесь. Кто меня зовет? - Я, - сказал Мазарини с самой приветливой улыбкой. - Прошу извинения, ваше преосвященство, - сказал д'Артаньян, - но я так устал... - Излишне просить извинения, - сказал Мазарини, - вы устали на моей службе... Милостивый тон министра привел д'Артаньяна в восхищение. - Гм... - процедил он сквозь зубы, - неужели справедлива пословица, что счастье приходит во сне? - Следуйте за мной, сударь, - сказал Мазарини. - Так, так! - пробормотал д'Артаньян. - Рошфор держал слово; только куда же он, черт возьми, делся? Он всматривался во все закоулки кабинета, но Рошфора не было нигде. - Господин д'Артаньян, - сказал Мазарини, удобно располагаясь в крес- ле, - вы всегда казались мне храбрым я славным человеком. "Возможно, - подумал д'Артаньян, - но долго же он собирался сказать мне об этом". Это, однако, не помешало ему низко поклониться Мазарини в ответ на комплимент. - Так вот, - продолжал Мазарини, - пришло время использовать ваши способности и достоинства. В глазах офицера, как молния, сверкнула радость, но тотчас же погас- ла, так как он еще не знал, куда гнет Мазарини. - Приказывайте, монсеньер, - сказал он, - я рад повиноваться вашему преосвященству. - Господин д'Артаньян, - продолжал Мазарини, - в Прошлое царствование вы совершали такие подвиги... - Вы слишком добры, монсеньер, вспоминая об этом. Правда, я сражался не без успеха... - Я говорю не о ваших военных подвигах, - сказал Мазарини, - потому что, хотя они и доставили вам славу, они превзойдены другими. Д'Артаньян прикинулся изумленным. - Что же вы не отвечаете?.. - сказал Мазарини. - Я ожидаю, монсеньер, когда вы соблаговолите объяснить мне, о каких подвигах вам угодно говорить. - Я говорю об одном приключении... Да вы отлично знаете, что я хочу сказать. - Увы, нет, монсеньер! - ответил в совершенном изумлении д'Артаньян. - Вы скромны, тем лучше! Я говорю об истории с королевой, об алмазных подвесках, о путешествии, которое вы совершили с тремя вашими друзьями. "Вот оно что! - подумал гасконец. - Уж не ловушка ли это? Надо дер- жать ухо востро". И он изобразил на своем лице такое недоумение, что ему позавидовали бы Мопдори и Бельроз, два лучших актера того времени. - Отлично! - сказал, смеясь, Мазарини. - Браво! Недаром мне сказали, что вы именно такой человек, какой мне нужен. Ну, что бы вы сделали для меня? - Все, монсеньер, что вы мне прикажете, - ответил д'Артаньян. - Сделали бы вы для меня то, что когда-то сделали для некоей короле- вы? "Положительно, - мелькнуло в голове д'Артаньяна, - он хочет заставить меня проговориться. Но мы поборемся, Не хитрее же он Ришелье, черт побе- ри!" - Для королевы, монсеньер? Я не понимаю. - Вы не понимаете, что мне нужны вы и ваши три друга? - Какие три друга, монсеньер? - Те, что были у вас в прежнее время. - В прежнее время, монсеньер, - ответил д'Артаньян, - у меня было не трое, а полсотни друзей. В двадцать лет всех считаешь друзьями. - Хорошо, хорошо, господин офицер, - сказал Мазарини. - Скрытность - прекрасная вещь. Но как бы вам сегодня не пожалеть об излишней скрытнос- ти. - Пифагор заставлял своих учеников пять лет хранить безмолвие, мон- сеньер, чтобы научить их молчать, когда это нужно. - А вы хранили его двадцать лет. На пятнадцать лет больше, чем требо- валось от философа-пифагорейца, и это кажется мне вполне достаточным. Сегодня вы можете говорить - сама королева освобождает вас от вашей клятвы. - Королева? - спросил д'Артаньян с удивлением, которое на этот раз было непритворным. - Да, королева! И доказательством того, что я говорю от ее имени, служит ее повеление показать вам этот алмаз, который, как ей кажется, вам известен и который она выкупила у господина Дезэссара. И Мазарини протянул руку к лейтенанту, который вздохнул, узнав кольцо, подаренное ему королевой на балу в городской ратуше. - Правда! - сказал д'Артаньян. - Я узнаю этот алмаз, принадлежавший королеве. - Вы видите, что я говорю с вами от ее имени. Отвечайте же мне, не разыгрывайте комедии. Я вам уже сказал и снова повторяю: дело идет о ва- шей судьбе. - Действительно, монсеньер, мне совершенно необходимо позаботиться о своей судьбе. Вы, ваше преосвященство, так давно не вспоминали обо мне! - Довольно недели, чтобы наверстать потерянное. Итак, вы сами здесь, ну а где ваши друзья? - Не знаю, монсеньер. - Как, не знаете? - Не знаю; мы давно расстались, так как они все трое покинули военную службу. - Но где вы их найдете? - Там, где они окажутся. Это уж мое дело. - Хорошо. Ваши условия? - Денег, монсеньер, денег столько, сколько потребуется на наши предп- риятия. Я слишком хорошо помню, какие препятствия возникали иной раз пе- ред нами из-за отсутствия денег, и не будь этого алмаза, который я был вынужден продать, мы застряли бы в пути. - Черт возьми! Денег! Да к тому же еще много! - сказал Мазарини. - Вот чего вы захотели, господин офицер. Знаете ли вы, что в королевской казне пет денег? - Тогда сделайте, как я, монсеньер: продайте королевские алмазы; по, верьте мне, не стоит торговаться: большие дела плохо делаются с малыми средствами. - Хорошо, - сказал Мазарини, - мы постараемся удовлетворить вас. "Ришелье, - подумал д'Артаньян, - уже дал бы мне пятьсот пистолей за- датку". - Итак, вы будете мне служить? - Да, если мои друзья на то согласятся. - Но в случае их отказа я могу рассчитывать на вас? - В одиночку я еще никогда ничего не делал путного, - сказал д'Ар- таньян, тряхнув головой. - Так разыщите их. - Что мне сказать им, чтоб склонить их к службе вашему преосвя- щенству? - Вы их знаете лучше, чем я. Обещайте каждому в зависимости от его характера. - Что мне пообещать? - Если они послужат мне так, как служили королеве, то моя благодар- ность будет ослепительна. - Что мы будем делать? - Все, потому что вы, по-видимому, способны на все. - Монсеньер, доверяя людям и желая, чтобы они доверяли нам, надо ос- ведомлять их лучше, чем это делает ваше преосвященство... - Когда наступит время действовать, - прервал его Мазарини, - будьте покойны, вы все узнаете. - А до тех пор? - Ждите и ищите ваших друзей. - Монсеньер, их, может быть, нет в Париже, это даже весьма вероятно. Мне придется путешествовать. Я ведь только бедный лейтенант, мушкетер, а путешествия стоят дорого. - В мои намерения не входит, - сказал Мазарини, - чтобы вы появлялись с большой пышностью, мои планы нуждаются в тайне и пострадают от слишком большого числа окружающих вас людей. - И все же, монсеньер, я не могу путешествовать на свое жалованье, так как мне задолжали за целых три месяца; а на свои сбережения я путе- шествовать не могу, потому что за двадцать два года службы я копил только долги. Мазарини задумался на минуту, словно в нем происходила сильная борьба; потом, подойдя к шкафу с тройным замком, он вынул оттуда мешок и взвесил его на руке два-три раза, прежде чем передать д'Артаньяну. - Возьмите, - сказал он со вздохом, - это на путешествие. "Если тут испанские дублоны или хотя бы золотые экю, - подумал д'Ар- таньян - то с тобой еще можно иметь дело"". Он поклонился кардиналу и опустил мешок в свой просторный карман. - Итак, решено, - продолжал кардинал, - вы едете... - Да, монсеньер. - Пишите мне каждый день, чтобы я знал, как идут ваши переговоры. - Непременно, монсеньер. - Отлично. Кстати, как зовут ваших друзей? - Как зовут моих друзей? - повторил д'Артаньян, не решаясь довериться кардиналу вполне. - Да. Пока вы ищете, я наведу справки, со своей стороны, и, может быть, кое-что узнаю. - Граф де Ла Фер, иначе Атос; господин дю Валлон, или Портос, и ше- валье д'Эрбле, теперь аббат д'Эрбле, иначе Арамис. Кардинал улыбнулся. - Младшие сыновья древних родов, - сказал он, - поступившие в мушке- теры под вьмышленными именами, чтобы не компрометировать своих семей! Длинная шпага и пустой кошелек, - нам это знакомо. - Если, бог даст, эти шпаги послужат вам, монсеньер, - отвечал д'Ар- таньян, - то осмелюсь пожелать, чтобы Кошелок вашего преосвященства стал полегче, а их бы потяжелел, потому что с этими тремя людьми и со мной в придачу вы, ваше преосвященство, перевернете вверх дном всю Францию и даже всю Европу, если вам будет угодно. - В хвастовстве гасконцы могут потягаться с итальянцами, - сказал, смеясь, Мазарини. - Во всяком случае, - сказал д'Артаньян, улыбаясь так же, как карди- нал, - они превзойдут их в бою на шпагах. И он вышел, получив отпуск, который тут же был ему выписан и подписан самим Мазарини. Едва очутившись во дворе, он подошел к фонарю и поспешно заглянул в мешок. - Серебро! - презрительно проговорил он. - Так я и думал! Ах, Мазари- ни, Мазарини, ты мне не доверяешь, - тем хуже для тебя, это принесет те- бе несчастье. Между тем кардинал потирал себе руки от удовольствия. - Сто пистолей, - пробормотал он, - сто пистолей! Сто пистолей - и я владею тайной, за которую Ришелье заплатил бы двадцать тысяч экю! Но считая этою алмаза, - прибавил он, бросая любовные взгляды на перстень, который оставил у себя, вместо тою чтобы отдать даАртаньяну, - не считая этого алмаза, который стоит самое меньшее десять тысяч ливров. И кардинал прошел в свою комнату, чрезвычайно довольный вечером, ко- торый принес ему такой отличный барыш; уложил перстень в ларец, напол- ненный брильянтами всех сортов, потому что кардинал имел слабость к дра- гоценным камням, и позвал Бернуина, чтобы тот раздел его, не думая больше ни о криках на улице, ни о ружейных выстрелах, все еще гремевших в Париже, хотя было уже около полуночи. Д'Артаньян в это время шел на Тиктонскую улицу, где он жил в гостини- це "Козочка". Скажем в нескольких словах, почему д'Артаньян остановил свой выбор на этом жилище.

    VI

    Д'АРТАНЬЯН В СОРОК ЛЕТ Увы, с тех пор, как мы в нашем романе "Три мушкетера" расстались с д'Артаньяном на улице Могильщиков, "N 12, произошло много событий, а главное - прошло много лет. Не то чтобы д'Артаньян не умел пользоваться обстоятельствами, но сами обстоятельства сложились не в пользу д'Артаньяна. В пору, когда он жил одной жизнью со своими друзьями, он был молод и мечтателен. Это была од- на из тех тонких, впечатлительных натур, которые легко усваивают себе качества других людей. Атос заражал его своим гордым достоинством, Пор- тос - пылкостью, Арамис - изяществом. Если бы д'Артаньян продолжал жить с этими тремя людьми, он сделался бы выдающимся человеком. Но Атос пер- вый его покинул, удалившись в свое маленькое поместье близ Блуа, достав- шееся ему в наследство; вторым ушел Портос, женившийся на своей проку- рорше; последним ушел Арамис, чтобы принять рукоположение и сделаться аббатом. И д'Артаньян, всегда представлявший себе свое будущее нераз- дельным с будущностью своих трех приятелей, оказался одинок и слаб; он но имел решимости следовать дальше путем, на котором, по собственному ощущению, он мог достичь чего-либо только при условии, чтобы каждый из его друзей уступал ему, если можно так выразиться, немного электрическо- го тока, которым одарило их небо. После производства в лейтенанты одиночество д'Артаньяна только углу- билось. Он не был таким аристократом, как Атос, чтобы пред ним могли открыться двери знатных домов; он не был так тщеславен, как Портос, чтоб уверять других, будто посещает высшее общество; не был столь утончен, как Арамис, чтобы пребывать в своем природном изяществе и черпать его в себе самом. Одно время пленительное воспоминание о г-же Бонасье вносило в душу молодого человека некоторую поэзию, по, как и все на свете, это тленное воспоминание мало-помалу изгладилось: гарнизонная жизнь роковым образом влияет даже на избранные натуры. Из двух противоположных элемен- тов, образующих личность д'Артаньяна, материальное начало мало-помалу возобладало, и потихоньку, незаметно для себя, д'Артаньян, не видевший ничего, кроме казарм и лагерей, не сходивший с копя, стал (не знаю, как это называлось в ту пору) тем, что в наше время называется "настоящим служакой". Он не потерял природной остроты ума. Напротив, эта острота ума, может быть, даже увеличилась; по крайней мере, грубоватая оболочка сделала ее еще заметнее. Но он направил свой ум не на великое, а на самое малое в жизни, на материальное благосостояние, благосостояние на солдатский ма- нер, иначе говоря, он хотел иметь лишь хорошее жилье, хороший стол и хо- рошую хозяйку. И все это д'Артаньян нашел уже шесть лет тому назад на Тиктонской улице, в гостинице под вывеской "Козочка". С первых же дней его пребывания в этой гостинице хозяйка ее, краси- вая, свежая фламандка, лет двадцати пяти или шести, влюбилась в него не на шутку. Легкому роману сильно мешал непокладистый муж, которого д'Ар- таньян раз десять грозился проткнуть насквозь шпагой. В одно прекрасное утро этот муж исчез, продав потихоньку несколько бочек вина и захватив с собой деньги и драгоценности. Все думали, что он умер; в особенности настаивала на том, что он ушел из этого мира, его жена, которой очень улыбалась мысль считаться вдовой. Наконец, после трех лет связи, которую д'Артаньян не собирался порывать, находя с каждым годом все больше при- ятности в своем жилье и хозяйке, тем более что последняя предоставляла ему первое в долг, хозяйка эта возымела вдруг чудовищную претензию сде- латься его женою и предложила д'Артаньяну на ней жениться. - Ну уж нег! - ответил д'Артаньян. - Двоемужие, милая? Нет! Нет! Это невозможно. - Но он умер, я уверена. - Он был очень неподатливый малый и вернется, чтобы отправить нас на виселицу. - Ну что ж, если он вернется, вы его убьете; вы такой храбрый и лов- кий. - Ого, голубушка! Это просто другой способ попасть на виселицу! - Значит, вы отвергаете мою просьбу? - Еще бы! Прекрасная трактирщица была в отчаянии. Она хотела бы признать д'Ар- таньяна не только мужем, по и богом: он был такой красивый мужчина и та- кой лихой вояка! На четвертом году этого союза случился поход во Франш-Конте. Д'Ар- таньян был назначен тоже и стал готовиться в путь. Тут начались великие страдания, неутешные слезы, торжественные клятвы в верности; все это, разумеется, со стороны хозяйки. Д'Артаньян был слишком великодушен, что- бы не пообещать ничего, и потому он обещал сделать все возможное для ум- ножения славы своего имени. Что до храбрости д'Артаньяна, то она нам уже известна. Он за нее и поплатился: наступая во главе своей роты, он был ранен в грудь навылет пулей и остался лежать на поле сражения. Видели, как он падал с лошади, но не видели, чтобы он поднялся, и сочли его убитым; а те, кто надеялся занять его место, на всякий случай уверяли, что он убит в самом деле. Легко верится тому, во что хочешь верить, ведь в армии, начиная с диви- зионных генералов, желающих смерти главнокомандующему, и кончая солдата- ми, ждущими смерти капрала, всякий желает чьей-нибудь смерти. Но д'Артаньян был не такой человек, чтобы дать себя убить так просто. Пролежав жаркое время дня без памяти на поле сражения, он пришел в себя от ночной прохлады, добрался кое-как до деревни, постучался в двери луч- шего дома и был принят, как всегда и всюду принимают французов, даже ра- неных: его окружили нежной заботливостью и вылечили. Здоровее, чем раньше, он отправился в одно прекрасное утро в путь, во Францию, а потом В Париж, а как только попал в Париж, - на Тиктонскую улицу. Но в своей комнате д'Артаньян нашел дорожный мешок с мужскими вещами и шпагу, прислоненную к стене. "Он возвратился! - подумал д'Артаньян. - Тем хуже Я тем лучше". Само собой разумеется, что д'Артаньян имел в виду мужа. Он навел справки: лакей новый, новая служанка; хозяйка ушла гулять. - Одна? - спросил д'Артаньян. - С барином. - Так барин вернулся? - Конечно, - простодушно ответила служанка. "Будь у меня деньги, - сказал себе д'Артаньян, - я ушел; но у меня их нет, нужно остаться и, последовав совету моей хозяйки, разрушить брачные планы этого неугомонного загробного жителя". Едва он кончил свой монолог (который доказывает, о в важных случаях жизни монолог - вещь самая тественная), как поджидавшая у дверей служан- ка закричала: - А вот и барыня возвращается с барином! Д'Артаньян выглянул тоже и увидал вдали, на углу онмартрской улицы, хозяйку, которая шла, опираясь на руку огромного швейцарца, шагавшего развалистой походкой и приятно напомнившего Портоса его старому другу. "Это и есть барин? - сказал про себя д'Артаньян, - он, по-моему, очень вырос". И д'Артаньян уселся в зале на самом видном месте. Хозяйка, войдя, сразу заметила его и вскрикнула. По ее голосу д'Артаньян заключил, что ему рады, Поднялся, бросился к ней и нежно поцеловал. Швейцарец с недоумением смотрел на бледную как полотно хозяйку. - Ах! Это вы, сударь! Что вам угодно? - спросила она в величайшем волнении. - Этот господин ваш родной брат? Или двоюродный? - спросил д'Ар- таньян, разыгрывая свою роль без малейшего смущения. Не дожидаясь ответа, он кинулся обнимать швейцарца, который отнесся к его объятиям очень холодно. - Кто этот человек? - спросил он. Хозяйка в ответ только всхлипывала. - Кто этот швейцарец? - спросил д'Артаньян. - Этот господин хочет на мне жениться, - едва выговорила хозяйка в промежутке между двумя вздохами. - Так ваш муж наконец умер? - А фам какое тело? - вмешался швейцарец. - Мне до этого большое тело, - ответил д'Артаньян, передразнивая его, - потому что вы не можете жениться без моего согласия, а я... - А фы? - спросил швейцарец. - А я этого согласия не дам, - сказал мушкетер. Швейцарец покраснел, как пион; на нем был красивый мундир с золотым шитьем, а д'Артаньян был закутан в какой-то серый плащ; швейцарец был шести футов роста, а д'Артаньян не больше пяти. Швейцарец чувствовал се- бя дома, и д'Артаньян казался ему незваным гостем. - Убередесь ли фы одсюда? - крикнул швейцарец, сильно топнув ногой, как человек, который начинает сердиться всерьез. - Я? Как бы не так! - ответил д'Артаньян. - Не позвать ли кого-нибудь? - сказал слуга, который не мог понять, как это такой маленький человек оспаривает место у такого большого. - Эй, ты! - крикнул д'Артаньян, приходя в ярость и хватая парня за ухо. - Стой на месте и не шевелись, не то я тебе уши оборву. А что до вас, блистательный потомок Вильгельма Телля, то вы сейчас же увяжете в узелок ваши вещи, которые мешают мне в моей комнате, и живо отправитесь искать себе квартиру в другой гостинице. Швейцарец громко расхохотался. - Мне уходидь? - сказал он. - Это бочему? - А, отлично! - сказал д'Артаньян. - Я вижу, вы понимаете по-фран- цузски. Тогда пойдемте погулять со мной. Я вам растолкую остальное. Хозяйка, знавшая, что д'Артаньян мастер своего дела, начала плакать и рвать на себе волосы. Д'Артаньян обернулся к заплаканной красотке. - Тогда прогоните его сами, сударыня, - сказал он. - Па! - ответил швейцарец, который не сразу уразумел предложение, ко- торое ему сделал д'Артаньян. - Па! А фы кто такой, чтоб бредлагадь мне идти гулять с фами? - Я лейтенант мушкетеров его величества, - сказал д'Артаньян, - и, значит, я - ваше начальство. Но так как дело тут не в чинах, а в праве на постой, то обычай вам известен: едем за приказом; кто первый вернет- ся, за тем и будет квартира. Д'Артаньян увел швейцарца, не слушая воплей хозяйки, сердце которой, в сущности, склонялось к прежнему любовнику; но она была бы не прочь проучить этого гордеца-мушкетера, оскорбившего ее отказом жениться. Противники направились прямо к Монмартрскому рву. Когда они пришли, уже стемнело. Д'Артаньян вежливо попросил швейцарца уступить ему жилье и больше не возвращаться; тот отрицательно мотнул головой и обнажил шпагу. - В таком случае вы будете ночевать здесь, - сказал д'Артаньян. - Это скверный ночлег, но я не виноват, вы его сами выбрали. При этих словах он тоже обнажил шпагу и скрестил ее со шпагой против- ника. Ему пришлось иметь дело с крепкой рукой, но его ловкость одолевала любую силу. Шпага швейцарца не сумела отразить шпаги мушкетера. Швейца- рец был дважды ранен. Из-за холода он не сразу заметил раны, но потеря крови и вызванная ею слабость внезапно принудили его сесть на землю. - Так! - сказал д'Артаньян. - Что я вам говорил? Вот вам и досталось, упрямая голова. Радуйтесь еще, если отделаетесь двумя неделями. Оставай- тесь тут, я сейчас пришлю с лакеем ваши вещи. До свидания. Кстати, сове- тую поселиться на улице Монторгейль, в "Кошке с клубком": там отлично кормят, если только там еще прежняя хозяйка. Прощайте. Очень довольный, он вернулся домой и в самом деле послал слугу отнес- ти пожитки швейцарцу, который все сидел на том же месте, где оставил его д'Артаньян, и не мог прийти в себя от нахальства противника. Слуга, хозяйка и весь дом преисполнились к д'Артаньяну таким благого- вением, с каким отнеслись бы разве только к Геркулесу, если бы он снова явился на землю для свершения своих двенадцати подвигов. Но, оставшись наедине с хозяйкой, д'Артаньян сказал ей: - Теперь, прекрасная Мадлен, вам известно, чем отличается швейцарец от дворянина. Вы-то сами воли себя как трактирщица. Тем хуже для вас, так как из-за вашего поведения вы теряете мое уважение и своего посто- яльца. Я выгнал швейцарца, чтобы проучить вас, но жить я здесь не стану, я не квартирую у тех, кого презираю. Эй, малый, отнеси мой сундук в "Бочку Амура" на улицу Бурдоне. До свидания, сударыня. Произнося эти слова, д'Артаньян был, вероятно, и величествен и трога- телен. Хозяйка бросилась к его ногам, просила прощения и своей нежностью принудила его задержаться. Что сказать еще? Вертел крутился, огонь тре- щал, прекрасная Мадлен рыдала; д'Артаньян сразу почувствовал соединенное действие голода, холода и любви; он простил, а простив - остался. Вот почему д'Артаньян жил на Тиктонской улице в гостинице "Козочка".

    VII

    Д'АРТАНЬЯН В ЗАТРУДНИТЕЛЬНОМ ПОЛОЖЕНИИ, НО ОДИН ИЗ НАШИХ СТАРЫХ ЗНА- КОМЫХ ПРИХОДИТ ЕМУ НА ПОМОЩЬ Итак, д'Артаньян в раздумье шел к себе домой, с удовольствием унося кошелек кардинала Мазарини и мечтая о прекрасном алмазе, который некогда принадлежал ему и теперь на мгновенье сверкнул перед ним на пальце пер- вого министра. "Если бы этот алмаз когда-нибудь снова попал мне в руки, - думал он, - я бы не сходя с места превратил его в деньги и купил маленькое по- местье возле отцовского замка; замок этот довольно приятное обиталище, но не имеет при себе никаких угодий, кроме сада величиной с кладбище Из- биенных Младенцев; затем я величественно дожидался бы, пока какая-нибудь богатая наследница, соблазненная моей внешностью, предложит мне вступить с ней в брак; потом у меня появилось бы три мальчугана: из первого я сделал бы важного барина вроде Атоса, из второго - храброго солдата вро- де Портоса, а из третьего - изящного аббата вроде Арамиса. Право, это было бы куда лучше той жизни, какую я веду; но, на беду мою, господин де Мазарини жалкий скряга и не поступится этим алмазом в мою пользу". Что сказал бы д'Артаньян, если бы знал, что королева вручила Мазарини алмаз для передачи ему! Выйдя на Тиктонскую улицу, он застал там большое волнение; множество народу столпилось возле его дома. - Ого, - сказал он, - уж не горит ли гостиница "Козочка" или не вер- нулся ли и впрямь муж прекрасной Мадлен? Оказалось, ни то, ни другие; подойдя ближе, д'Артаньян увидел, что толпа собралась не перед его домом, а перед соседним. Раздавались крики, люди бегали с факелами, и при свете этих факелов д'Артаньян разглядел мундиры. Он спросил, что случилось. Ему ответили, что какой-то горожанин с дюжиной друзей напал на каре- ту, ехавшую под конвоем кардинальской гвардии, но явилось подкрепление, и горожане обратились в бегство. Их предводитель скрылся в соседнем до- ме, и теперь этот дом обыскивают. В молодости д'Артаньян непременно бросился бы туда, где были солдаты, и стал бы помогать им против горожан, но такой пыл давно уже остыл в нем; к тому же у него в кармане было сто пистолей, полученных от карди- нала, и он не хотел подвергать их разным случайностям, вмешавшись в тол- пу. Он пошел в гостиницу без дальнейших расспросов. Бывало, д'Артаньян всегда желал все знать; теперь он всякий раз считал, что знает уже дос- таточно. Его встретила красотка Мадлен. Она его не ожидала, так как д'Артаньян сказал ей, что проведет ночь в Лувре, и обласкала его за это непредви- денное появление, которое пришлось тем более кстати, что она очень боя- лась смятения на улице и теперь не располагала швейцарцем для охраны. Она хотела завязать с д'Артаньяном разговор, рассказать обо всем слу- чившемся; но он велел подать ужин к себе в комнату и принести туда бу- тылку старого бургундского. Прекрасная Мадлен была у него вышколена по-военному, - иначе говоря, исполняла все по первому знаку; а так как д'Артаньян на этот раз собла- говолил говорить, то его приказание было выполнено вдвое скорее обычно- го. Д'Артаньян взял ключ и свечу и поднялся в свою комнату; чтобы не сок- ращать доходов хозяйки, он удовлетворился комнаткой в верхнем этаже. Уважение, которое мы питаем к истине, вынуждает нас даже сказать, что эта комната помещалась под самой крышей и рядом с водосточным желобом. Д'Артаньян удалялся в эту комнату, как Ахиллес в свой шатер, когда хотел наказать прекрасную Мадлен своим презрением. Прежде всего он спрятал в старый шкафчик с новым замком свой мешок, содержимое которого он не собирался пересчитывать, чтобы узнать, какую оно составляет сумму; через минуту ему подали ужин и бутылку вина, он отпустил слугу, запер дверь и сел за стол. Все это было сделано д'Артаньяном вовсе не для того, чтобы предаться размышлениям, как мог бы предположить читатель, - просто он считал, что только делая все по очереди - можно делать все хорошо. Он был голоден - он поужинал; потом лег спать. Д'Артаньян не принадлежал к тем людям, которые полагают, что ночь - добрая советчица: ночью Д'Артаньян спал. Наоборот, именно по утрам он бывал бодр, сообразителен, и ему приходили в голову самые лучшие реше- ния. Размышлять по утрам он уже давно не имел повода, но спал ночью всегда. На рассвете он проснулся, живо, по-военному, вскочил с постели и за- шагал по комнате, соображая: "В сорок третьем году, за полгода примерно до смерти кардинала, я по- лучил письмо от Атоса. Где это было?.. Где же?.. Ах, это было при осаде Безансона. Помню, я сидел в траншее. Что он мне писал? Будто поселился в маленьком поместье, - да, именно так, в маленьком поместье. Но где? Я как раз дочитал до этих слов, когда порыв ветра унес письмо. Следовало мне тогда броситься за ним, хотя ветер пес его прямо в поле. Но моло- дость - большой недостаток... для того, кто уже не молод. Я дал моему письму улететь к испанцам, которым адрес Атоса был ни к чему, так что им следовало прислать мне письмо обратно. Итак, бросим думать об Атосе. Пе- рейдем к Портосу... Я получил от него письмо; он приглашал меня на большую охоту в своих поместьях в сентябре тысяча шестьсот сорок шестого года. К несчастью, я был тогда в Беарне по случаю смерти отца; письмо последовало за мной, но я уже уехал из Беарна, когда оно пришло. Тогда оно отправилось по моим следам и чуть не нагнало меня в Монмеди, опоздав всего на несколько дней. В апреле оно попало наконец в мои руки, но так как шел уже апрель тысяча шестьсот сорок седьмого года, а приглашение было на сентябрь ты- сяча шестьсот сорок шестого года, то я не мог им воспользоваться. Надо отыскать это письмо: оно должно лежать вместе с моими актами на именье". Д'Артаньян открыл старый сундучок, стоявший в углу комнаты, наполнен- ный пергаментами, относившимися к землям д'Артаньяна, которые уже с лиш- ком двести лет как вышли из владения его предков, и вскрикнул от радос- ти. Он узнал размашистый почерк Портоса, а под ним несколько строчек ка- ракуль, начертанных сухой рукой его достойной супруги. Д'Артаньян не стал терять времени попусту на перечитыванье письма, содержание которого он знал, а прямо обратился к адресу. Адрес был: "Замок дю Валлон". Портос и не подумал дать более точные указания. В своей надменности он думал, что весь свет должен знать замок, которому он дал свое имя. - Проклятый хвастун! - воскликнул Д'Артаньян. - Он нисколько не пере- менился! А мне именно с него-то и следовало бы начать ввиду того, что он, унаследовав от Кокнара восемьсот тысяч ливров, не нуждается в деньгах. Эх, самого-то лучшего у меня и не будет! Атос так пил, что, на- верное, совсем отупел. Что касается Арамиса, то он, конечно, погружен в свое благочестие. Д'Артаньян еще раз взглянул на письмо. В нем была приписка, в которой значилось следующее: "С этой же почтой пишу нашему достойному другу Арамису в его монас- тырь". - В его монастырь? Отлично. Но какой монастырь? Их двести в одном Па- риже. И три тысячи во Франции. К тому же он, может быть, поступая в мо- настырь, в третий раз изменил свое имя? Ах, если бы я был силен в богос- ловии, если б я мог только вспомнить предмет его тезисов, которые он так рьяно обсуждал в Кревкере с кюре из Мондидье и настоятелем иезуитского монастыря, я бы уже смекнул, какой доктрине он отдает предпочтение, и вывел бы отсюда, какому святому он мог себя посвятить. А не пойти ли мне к кардиналу и не спросить ли у него пропуск во всевозможные монастыри, даже женские? Это действительно мысль, и, может быть, тудато он и уда- лился, как Ахиллес. Да, по это значит с самого начала признаться в своем бессилии и с первого шага уронить себя во мнении кардинала. Сановники бывают довольны только тогда, когда ради них делают невозможное. "Будь это вещь возможная, - говорят они нам, - я бы и сам это сделал". И са- новники правы. Но не будем торопиться и разберемся толком. От него я то- же получил письмо, от милого друга, и он даже просил меня оказать ему какую-то услугу, что я и выполнил. Да. Но куда же я девал это письмо? Подумав немного, д'Артаньян подошел к вешалке, где висело его старое платье, и стал искать свой камзол 1648 года, а так как наш д'Артаньян был парень аккуратный, то камзол оказался на крючке. Порывшись в карма- нах, он вытащил бумажку: это было письмо Арамиса. "Господин д'Артаньян, - писал Арамис, - извещаю вас, что я поссорился с одним дворянином, который назначил поединок сегодня вечером на Коро- левской площади; так как я - духовное лицо и это дело может повредить мне, если я сообщу о ном кому-нибудь другому, а не такому верному другу, как вы, то я прошу вас быть моим секундантом. Войдите на площадь с новой улицы Святой Екатерины и под вторым фона- рем вы встретите вашего противника. Я с моим буду под третьим. Ваш Арамис" На этот раз даже не было прибавлено: "до свидания". Д'Артаньян пытался припомнить события: он отправился на поединок, встретил там указанного противника, имени которого он так и не узнал, ловко проткнул ему шпагой руку и подошел к Арамису, который, окончив уже свое дело, вышел к нему навстречу из-под третьего фонаря. - Готово, - сказал Арамис. - Кажется, я убил наглеца. Ну, милый друг, если вам встретится надобность во мне, вы знаете - я вам всецело предан. И, пожав ему руку, Арамис исчез под аркой. Выходило, что Д'Артаньян знал о местопребывании Арамиса столько же, сколько и о местопребывании Атоса и Портоса, и дело начинало казаться ему очень затруднительным, как вдруг ему послышалось, будто в его комна- те разбили стекло. Он сейчас же вспомнил о своем мешке и бросился к шкафчику. Он не ошибся: в ту минуту, как он входил в комнату, какой-то человек влезал в окно. - А, негодяй! - закричал д'Артаньян, приняв его за вора и хватаясь за шпагу. - Сударь! - взмолился этот человек. - Ради бога, вложите шпагу в нож- ны и не убивайте меня, не выслушав. Я не вор, вовсе нет! Я честный и за- житочный буржуа, у меня собственный дом. Меня зовут... Ай! Может ли быть? Нет, я не ошибаюсь, вы господин д'Артаньян. - Это ты, Планше? - вскричал лейтенант. - К вашим услугам, - ответил Планше, сияя, - если только я еще го- жусь. - Может быть, - сказал д'Артаньян. - Но какого черта ты лазишь в семь часов утра по крышам, да еще в январе месяце? - Сударь, - сказал Планше, - надо вам знать... хотя, в сущности, вам, пожалуй, этого и знать не надо. - Что такое? - переспросил д'Артаньян. - Но сперва прикрой окно поло- тенцем и задерни занавеску. Планше повиновался. - Ну, говори же! - сказал д'Артаньян, когда тот исполнил приказание. - Сударь, скажите прежде всего, - спросил осторожно Планше, - в каких вы отношениях с господином до Рошфором? - В превосходных! Еще бы! Он теперь один из моих лучших друзей! - А! Ну тем лучше! - Но что общего имеет Рошфор с подобным способом входить в комнату? - Видите ли, сударь... Прежде всего нужно вам сказать, что господин де Рошфор в... Планше замялся. - Черт возьми, - сказал д'Артаньян. - Я отлично знаю, что он в Басти- лии. - То есть он был там, - ответил Планше. - Как так был? - вскричал д'Артаньян. - Неужели ему посчастливилось бежать? - Ах, сударь, - вскричал, в свою очередь, Планше, - если это, по-ва- шему, счастье, то все обстоит благополучно. В таком случае нужно вам сказать, что вчера, повидимому, за господином де Рошфором присылали в Бастилию... - Черт! Я это отлично знаю, потому что сам ездил за ним. - Но, на его счастье, не вы отвозили его обратно; потому что, если бы я узнал вас среди конвойных, то поверьте, сударь, что я слишком уважаю вас, чтобы... - Да кончай же, скотина! Что такое случилось? - А вот что. Случилось, что на Скобяной улице, когда карета господина де Рошфора пробиралась сквозь толпу народа и конвойные разгоняли граж- дан, поднялся ропот, арестант подумал, что настал удобный момент, сказал свое имя и стал звать на помощь. Я был тут же, услышал имя графа де Рош- фора, вспомнил, что он сделал меня сержантом Пьемонтского полка, и зак- ричал, что этот узник - друг герцога Бофора. Тут все сбежались, остано- вили лошадей, оттеснили конвой. Я успел отворить дверцу, Рошфор выскочил из кареты и скрылся в толпе. К несчастью, в эту минуту проходил патруль, присоединился к конвойным, и они бросились на нас. Я отступил к Тиктонс- кой улице, они за мной, я вбежал в соседний дом, его оцепили, обыскали, но напрасно - я нашел в пятом этаже одну сочувствующую нам особу, кото- рая спрятала меня под двумя матрацами. Я всю ночь или около того оста- вался в своем тайнике и, подумав, что вечером могут возобновить поиски, на рассвете спустился по водосточной трубе, чтобы отыскать сначала вход, а потом и выход в каком-нибудь доме, который бы не был оцеплен. Вот моя история, и, честное слово, сударь, я буду в отчаянии, если она вам не по вкусу. - Нет, напротив, - сказал д'Артаньян, - право же, я очень рад, что Рошфор на свободе. Но ты понимаешь, что, попадись ты теперь в руки коро- левских солдат, тебя без пощады повесят? - Как не понимать? Черт возьми! - воскликнул Планше. - Именно это ме- ня и беспокоит, и вот почему я так обрадовался, что нашел вас; ведь если вы захотите меня спрятать, то никто этого не сделает лучше вашего. - Да, - сказал д'Артаньян. - Я, пожалуй, не против, хоть и рискую ни много ни мало, как моим чином, если только дознаются, что я укрываю мя- тежника. - Ах, сударь, вы же знаете, что я рискнул бы для вас жизнью. - Ты можешь даже прибавить, что не раз рисковал ею, Планше. Я забываю только то, что хочу забыть. Ну а об этом я хочу помнить. Садись же и стой спокойно; я вижу, ты весьма выразительно поглядываешь на остатки моего ужина. - Да, сударь, потому что буфет соседки оказался небогат сытными веща- ми, и я с полудня съел всего лишь кусок хлеба с вареньем. Хоть я и не презираю сладостей, когда они подаются вовремя и к месту, ужин показался мне все же чересчур легким. - Бедняга! - сказал д'Артаньян. - Ну, ешь, ешь! - Ах, сударь, вы мне вторично спасаете жизнь. Планше уселся за стол и принялся уписывать за обе щеки, как в доброе старое время, на улице Могильщиков. Д'Артаньян прохаживался взад и вперед по комнате, Придумывая, какую бы пользу можно было извлечь из Планше в данных обстоятельствах. Тем временем Планше добросовестно трудился, чтобы наверстать упущенное вре- мя. Наконец он испустил тот удовлетворенный вздох голодного человека, ко- торый свидетельствует, что, заложив прочный фундамент, он собирается сделать маленькую передышку. - Ну, - сказал д'Артаньян, полагавший, что настало время приступить к допросу, - начнем по порядку: известно ли тебе, где Атос? - Нет, сударь, - ответил Планше. - Черт! Известно ли тебе, где Портос? - Тоже пет. - Черт! Черт! А Арамис? - Ни малейшего понятия. - Черт! Черт! Черт! - Но, - сказал Планше лукаво, - мне известно, где находится Базен. - Как! Ты знаешь, где Базен? - Да, сударь. - Где же он? - В соборе Богоматери. - А что он делает в соборе Богоматери? - Он там причетник. - Базен причетник в соборе Богоматери! Ты в этом уверен? - Вполне уверен. Я его сам видел и говорил с ним. - Он, наверное, знает, где его господин! - Разумеется. Д'Артаньян подумал, потом взял плащ и шпагу и направился к двери. - Сударь, - жалобно сказал Планше. - Неужели вы меня покинете? Поду- майте, мне ведь больше не на кого надеяться. - Но здесь не станут тебя искать, - сказал д'Артаньян. - А если сюда кто войдет? - сказал осторожный Планше. - Никто не ви- дел, как я вошел, и ваши домашние примут меня за вора. - Это правда, - сказал д'Артаньян. - Слушай, знаешь ты какое-нибудь провинциальное наречие? - Лучше того, сударь, я знаю целый язык, - сказал Планше, - я говорю по-фламандски. - Где ты, черт возьми, выучился ему? - В Артуа, где я сражался два года. Слушайте: "Goeden morgen, myn heer! Ik ben begeeray te weeten the ge sond hects omstand". - Что это значит? - "Добрый день, сударь, позвольте осведомиться о состоянии вашего здоровья". - И это называется язык! - сказал д'Артаньян. - Но все равно, это очень кстати. Он подошел к двери, кликнул слугу и приказал позвать прекрасную Мад- лен. - Что вы делаете, сударь, - вскричал Планше, - вы хотите доверить тайну женщине! - Будь покоен, она не проговорится. В эту минуту явилась хозяйка. Она вбежала с радостным лицом, надеясь застать д'Артаньяна одного, но, заметив Планше, с удивлением отступила. - Милая хозяюшка, - сказал д'Артаньян, - рекомендую вам вашего брата, только что приехавшего из Фландрии; я его беру к себе на несколько дней на службу. - Моего брата! - сказала ошеломленная хозяйка. - Поздоровайтесь же со своей сестрой, master Петер. - Wilkom, zuster! - сказал Планше. - Goeden day, hroer! [5] - ответила удивленная хозяйка. - Вот в чем дело, - сказал д'Артаньян, - этот человек ваш брат, кото- рого вы, может быть, и не знаете, но зато знаю я; он приехал из Амстер- дама; я сейчас уйду, а вы должны его одеть; когда я вернусь, примерно через чае, вы мне его представите, и по вашей рекомендации, хотя он не знает ни слова по-французски, я возьму его к себе в услужение, так как ни в чем не могу вам отказать. Понимаете? - Вернее, я догадываюсь, чего вы желаете, и этого с меня достаточно, - сказала Мадлен. - Вы чудная женщина, хозяюшка, и я полагаюсь на вас. Сказав это, д'Артаньян подмигнул Планше и отправился в собор Богома- тери.

    VIII

    О РАЗЛИЧНОМ ДЕЙСТВИИ, КАКОЕ ПОЛУПИСТОЛЬ МОЖЕТ ИМЕТЬ НА ПРИЧЕТНИКА И НА СЛУЖКУ Д'Артаньян шел по Новому мосту, радуясь, что снова обрел Планше. Ведь как ни был он полезен доброму малому, но Планше был ему самому гораздо полезней. В самом деле, ничто не могло быть ему приятнее в эту минуту, как иметь в своем распоряжении храброго и сметливого лакея. Правда, по всей вероятности, Планше недолго будет служить ему; но, возвратясь к своему делу на улице Менял, Планше будет считать себя обязанным д'Ар- таньяну за то, что тот, скрыв его у себя, спас ему жизнь, а д'Артаньяну было очень на руку иметь связи в среде горожан в то время, когда они со- бирались начать войну с двором. У него будет свой человек во вражеском лагере. А такой умница, как д'Артаньян, умел всякую мелочь обратить себе во благо. В таком настроении, весьма довольный судьбой и самим собой, д'Ар- таньян подошел к собору Богоматери. Он поднялся на паперть, вошел в храм и спросил у ключаря, подметавше- го часовню, не знает ли он г-на Базена. - Господина Базена, причетника? - спросил ключник. - Его самого. - Он прислуживает за обедней, в приделе Богоцы. Д'Артаньян вздрогнул от радости. Несмотря на слова Планше, ему не ве- рилось, что он найдет Базена; по теперь, поймав один конец нити, он мог ручаться, что доберется и до другого. Он опустился на колени, лицом к этому приделу, чтобы не терять Базена из виду. По счастью, служилась краткая обедня, она должна была скоро кончиться. Д'Артаньян, перезабывший все молитвы и не позаботившийся зах- ватить с собой молитвенник, стал на досуге наблюдать Базена. Вид Базена в новой одежде был, можно сказать, столь же величествен- ный, сколь и блаженный. Сразу видно было, что он достиг или почти достиг предела своих желаний и что палочка для зажигания свеч, оправленная в серебро, которую он держал в руке, казалась ему столь же почетной, как маршальский жезл, который Конде бросил, а может быть, и не бросал, в неприятельские ряды во время битвы под Фрейбургом. Даже физически он преобразился, если можно так выразиться, совершенно под стать одежде. Все его тело округлилось и приобрело нечто поповское. Все угловатости на его лице как будто сгладились. Нос у него был все тот же, но он тонул в круглых щеках; подбородок незаметно переходил в шею; глаза заплыли, не то что от жира, а от какой-то одутловатости; волосы, подстриженные по-церковному, под скобку, закрывали лоб до самых бровей. Заметим кстати, что лоб Базена, даже совсем открытый, никогда не превы- шал полутора дюймов в вышину. В ту минуту как Д'Артаньян кончил свой осмотр, кончилась и обедня. Священник произнес "аминь" и удалился, благословив молящихся, которые, к удивлению д'Артаньяна, все преклонили колена. Он перестал удивляться, узнав в священнослужителе самого коадъютора, знаменитого Жана-Франсуа де Гонди, который уже в это время, предчувствуя свою будущую роль, создавал себе популярность щедрой раздачей милостыни. Для того чтобы увеличить эту популярность, он и служил иногда ранние обедни, на которые обычно приходит только простой люд. Д'Артаньян, как и все, опустился на колени, принял причитающееся на его долю благословение, перекрестился, но в ту минуту, когда мимо него, с возведенными к небу очами, проходил Базен, скромно замыкавший шествие, д'Артаньян схватил его за полу; Базен опустил глаза и отскочил назад, словно увидал змею. - Господин Д'Артаньян! - воскликнул он. - Vade retro, Satanasi [6] - Отлично, милый Базен, - ответил, смеясь, офицер, - вот как вы встречаете старого друга. - Сударь, - ответил Базен, - истинные друзья христианина те, кто споспешествует спасению, а не те, кто отвращает от него. - Я вас не понимаю, Базен, - сказал Д'Артаньян, - я не вижу, как я могу служить камнем преткновения на вашем пути к спасению. - Вы забываете, - ответил Базен, - что пытались навсегда закрыть к нему путь для моего бедного господина; из-за вас он губил свою душу, служа в мушкетерах, хотя чувствовал пламенное призвание к церкви. - Мой милый Базен, - возразил Д'Артаньян, - вы должны были бы понять уже по месту, где меня видите, что я очень переменился: с годами стано- вишься разумнее. И так как я не сомневаюсь, что ваш господин спасает свою душу, то я хочу узнать от вас, где он находится, чтобы он своими советами помог и моему спасению. - Скажите лучше - чтобы вновь увлечь его в мир? По счастью, я не знаю, где он, так как, находясь в святом месте, я никогда не решился бы солгать. - Как! - воскликнул Д'Артаньян, совершенно разочарованный. - Вы не знаете, где Арамис? - Прежде всего, - сказал Базен, - Арамис - это имя' погибели. Если прочесть Арамис навыворот, получится Симара, имя одного из злых духов, и, по счастию, мой господин навсегда бросил это имя. - Хорошо, - сказал Д'Артаньян, решившись перетерпеть все, - я ищу не Арамиса, а аббата д'Эрбле. Ну же, мой милый Базен, скажите мне, где он. - Разве вы не слыхали, господин Д'Артаньян, как я ответил вам, что не знаю этого? - Слышал, конечно; но я отвечу вам, что это невозможно. - Тем не менее это правда, сударь, чистая правда, как перед богом... Д'Артаньян хорошо видел, что ничего не вытянет из Базена; ясно было - Базен лжет, но по тому, с каким: жаром и упорством он лгал, можно было легко предвидеть, что он от своего не отступится. - Хорошо, - сказал д'Артаньян. - Так как вы не знаете, где живет ваш барин, не будем больше говорить о нем и расстанемся друзьями; вот вам - полпистоля, выпейте за мое здоровье. - Я не пью, сударь, - сказал Базен, величественно отводя руку офице- ра. - Это подобает только мирянам. - Неподкупный! - проворчал д'Артаньян. - Ну и не везет же мне! И так как д'Артаньян, отвлеченный своими размышлениями, выпустил из рук полу Базена, тот поспешил воспользоваться свободой для отступления и быстро удалился в ризницу; он и там не считал себя вне опасности, пока не запер за собой дверь. Д'Артаньян, задумавшись, не двигался с места и глядел в упор на дверь, положившую преграду между ним и Базеном; вдруг он почувствовал, что кто-то тихонько коснулся его плеча. Он обернулся и едва не вскрикнул от удивления, но тот, кто до него дотронулся пальцем, приложил этот палец к губам в знак молчания. - Вы здесь, мой дорогой Рошфор? - сказал д'Артаньян вполголоса. - Шш... - произнес Рошфор. - Знали вы, что я освободился? - Я узнал это из первых рук. - От кого же? - От Планше. - Как, от Планше? - Конечно. Ведь это он вас спас. - Планше? Мне действительно показалось, что это он. Вот доказа- тельство, мой друг, что благодеяние никогда не пропадает даром. - А что вы здесь делаете? - Пришел возблагодарить господа за свое счастливое освобождение, - сказал Рошфор. - А еще зачем? Мне кажется, не только за этим. - А еще за распоряжениями к коадъютору; хочу попробовать, нельзя ли чем насолить Мазарини. - Безумец! Вас опять упрячут в Бастилию! - Ну нет! Об этом я позабочусь, ручаюсь вам. Уж очень хорошо на све- жем воздухе, - продолжал Рошфор, вздыхая полной грудью, - я поеду в де- ревню, буду путешествовать по провинции. - Вот как? Я еду тоже! - сказал д'Артаньян. - А не будет нескромностью спросить, куда? - На розыски моих друзей. - Каких друзей? - Тех самых, о которых вы меня вчера спрашивали. - Атоса, Портоса и Арамиса? Вы их разыскиваете? - Да. - Честное слово? - Что же тут удивительного? - Ничего! Забавно! А по чьему поручению вы их разыскиваете? - Вы не догадываетесь? - Догадываюсь. - К несчастью, я не знаю, где они. - И у вас нет возможности узнать? Подождите неделю, я вам добуду све- дения, - сказал Рошфор. - Неделя - это слишком долго, я должен их найти в три дня. - Три дня мало, - сказал Рошфор, - Франция велика. - Не беда. Знаете, что значит слово надо? С этим словом можно многое сделать. - А когда вы начнете поиски? - Уже начал. - В добрый час! - А вам - счастливого пути! - Быть может, мы встретимся в дороге? - Едва ли. - Как знать. У судьбы много причуд. - Прощайте. - До свидания. Кстати, если Мазарини вспомнит обо мне, скажите, что я просил вас довести до его сведения, что он скоро увидит, так ли я стар для дела, как он думает. И Рошфор удалился с той дьявольской улыбкой на губах, которая прежде заставляла д'Артаньяна содрогаться; но на этот раз д'Артаньян не испытал страха и сам улыбнулся с грустью, которую могло вызвать на его лице только одно-единственное воспоминание. "Ступай, демон, - подумал он, - и делай что хочешь. Теперь мне все равно: нет второй Констанции в мире". Оглянувшись, он увидел Базена, ужо снявшего с себя облачение и разго- варивавшего с тем ключарем, к которому д'Артаньян обратился, входя в церковь. Базен был, повидимому, очень возбужден и быстро размахивал сво- ими толстыми короткими ручками. Д'Артаньян понял, что Базен, вероятно, внушал ключарю остерегаться его как только возможно. Д'Артаньян воспользовался озабоченностью обоих служителей, незаметно улизнул из собора и притаился за углом улицы Пивных Бутылок. Базен не мог пройти так, чтобы д'Артаньян не увидел его из своего тайника. Через пять минут после того, как д'Артаньян занял свой пост, Базен вышел на паперть, озираясь по сторонам, не следит ли кто-нибудь за ним. Но он имел неосторожность не заметить нашего офицера в пятидесяти шагах от себя, за углом дома, откуда высовывалась только его голова. Видимо успокоенный, Базен пошел по улице Богоматери. Д'Артаньян выскочил из своей засады как раз вовремя, чтобы увидеть, как он повернул в Еврейскую улицу, затем в улицу Лощильщиков и вошел в приличный по внешности дом. И офицер наш не усомнился, что достойный причетник обитает именно в этом доме. Д'Артаньян поостерегся идти туда за справками, так как привратник, если только таковой имелся, был, вероятно, предупрежден, а если приврат- ника не было, то не к кому было и обращаться. Поэтому он вошел в кабачок на углу улицы святого Элигия и улицы Ло- щильщиков и спросил глинтвейну. На приготовление этого напитка требова- лось добрых полчаса, и Д'Артаньян мог следить за Базеном, не возбуждая ни в ком подозрения. Вдруг он заметил шустрого мальчугана лет двенадца- ти-пятнадцати, очень веселого с виду, в котором он признал мальчишку, виденного им минут двадцать назад в облачении церковного служки. Он за- говорил с ним, и так как будущий дьячок не имел оснований скрытничать, то Д'Артаньян узнал, что тот от шести до девяти часов утра исполняет обязанности певчего, а с девяти до полуночи служит подручным в кабачке. Пока они разговаривали, к дому Базена подвели лошадь. Она была осед- лана и взнуздана. Минуту спустя вышел и сам Базен. - Ишь ты! - сказал мальчик. - Наш причетник собирается в путь-дорогу. - Куда это он собрался? - спросил Д'Артаньян. - А я почем знаю! - Дам полпистоля, если сумеешь узнать, - сказал Д'Артаньян. - Полпистоля, - переспросил мальчик, у которого и глаза разгорелись, - если узнаю, куда едет Базен? Это нетрудно. А вы не шутите? - Нет, слово офицера. На, смотри, вот полпистоля. И он показал ему соблазнительную монету, не давая ее, однако, в руки. - Я спрошу у него. - Этак ты как раз ничего не узнаешь, - сказал д'Артаньян. - Подожди, пока он уедет, а потом уж, черт возьми, спрашивай, выпытывай, разузна- вай. Это твое дело: полпистоля тут. И он положил монету обратно в карман. - Понимаю, - сказал мальчишка, лукаво улыбаясь, как умеют улыбаться только парижские сорванцы. - Ладно! Подождем! Ждать пришлось недолго. Пять минут спустя Базен тронулся рысцой, под- бодряя лошадь ударами зонтика. Базен всегда имел привычку брать с собой зонтик вместо хлыста. Едва он повернул за угол Еврейской улицы, мальчик, как гончая, пус- тился по следу. Д'Артаньян снова занял прежнее место за столом в полной уверенности, что не пройдет и десяти минут, как он узнает все, что нужно. И действительно, мальчишка вернулся даже раньше этого срока. - Ну? - спросил Д'Артаньян. - Готово, - сказал мальчуган, - я все знаю. - Куда же он поехал? - А про полпистоля вы не забыли? - Конечно, нет. Говори скорей. - Я хочу видеть монету. Покажите-ка, она не фальшивая? - Вот. - Хозяин, - сказал мальчишка, - барин просит разменять деньги. Хозяин сидел за конторкой. Он дал мелочь и принял полпистоля. Мальчишка сунул монеты в карман. - Ну а теперь говори, куда он поехал? - спросил д'Артаньян, весело наблюдавший его проделку. - В Нуази. - Откуда ты знаешь? - Не велика хитрость. Я узнал лошадь мясника, которую Базен иногда у него нанимает. Вот я и подумал: не даст же мясник свою лошадь так себе, не спросив, куда на ней поедут, - хотя господин Базен вряд ли способен загнать лошадь. - А он ответил тебе, что господин Базен... - Поехал в Нуази. Да, кажется, это у него вошло в привычку. Он ездит туда раза два-три в неделю. - А ты знаешь Нуази? - Еще бы. Там моя кормилица живет. - Нет ли в Нуази монастыря? - Еще какой! Иезуитский! - Ладно, - сказал Д'Артаньян. - Теперь все ясно. - Стало быть, вы довольны? - Да. Как тебя зовут? - Фрике. Д'Артаньян записал имя мальчика и адрес кабачка. - А что, господин офицер, - спросил тот, - может быть, мне удастся еще полпистоля заработать? - Возможно, - сказал Д'Артаньян. И так как он узнал все, что ему было нужно, он заплатил за глинтвейн, которого совсем не пил, и поспешил обратно на Тиктонскую улицу.

    IX

    О ТОМ, КАК Д'АРТАНЬЯН, ВЫЕХАВ НА ДАЛЬНИЕ ПОИСКИ ЗА АРАМИСОМ, ВДРУГ ОБНАРУЖИЛ ЕГО СИДЯЩИМ НА ЛОШАДИ ПОЗАДИ ПЛАНШЕ Придя домой, Д'Артаньян увидел, что у камина сидит какой-то человек: это был Планше, но Планше столь преобразившийся благодаря обноскам, ос- тавленным сбежавшим мужем, что Д'Артаньян насилу узнал его. Мадлен представила его д'Артаньяну на глазах у всех слуг. Планше обратился к офицеру с какой-то пышной фламандской фразой, тот ответил ему несколько слов на несуществующем языке, и договор был заключен. Брат Мадлен посту- пил в услужение к д'Артаньяну. У д'Артаньяна уже был готов план. Он не хотел приехать в Нуази днем, боясь быть узнанным. Таким образом, у него оставалось еще свободное вре- мя: Нуази был расположен всего в трех-четырех милях от Парижа по дороге в Мо. Он начал с того, что основательно позавтракал. Быть может, это плохое начало, если собираешься работать головой, но очень хорошее, если хочешь работать ногами и руками. Потом он переоделся, боясь, чтобы плащ лейте- нанта не возбудил подозрений, и выбрал самую прочную и надежную из своих трех шпаг, которую пускал в ход только в важных случаях. Около двух ча- сов он велел оседлать лошадей и в сопровождении Планше выехал через зас- таву Ла-Виллет. А в соседнем с "Козочкой" доме все еще велись усердней- шие поиски Планше. Отъехав на полторы мили от Парижа, Д'Артаньян заметил, что нетерпение заставило его выехать слишком рано, и остановился, чтобы дать передох- нуть лошадям. Гостиница была переполнена людьми довольно подозрительного вида, готовившимися, по-видимому, предпринять какую-то ночную экспеди- цию. В дверях показался мужчина, закутанный в плащ; заметив посторонне- го, он сделал знак двум приятелям, сидевшим за столом, и те вышли к нему за дверь. Д'Артаньян с беспечным видом подошел к трактирщице, похвалил ее отв- ратительное монтрейльское вино, задал несколько вопросов о Нуази и уз- нал, что там всего только два больших дома: один принадлежит па - рижс- кому архиепископу, и в нем живет сейчас его племянница, герцогиня де Лонгвиль; другой, где помещается иезуитский монастырь, был, как водится, собственностью достойных отцов. Ошибиться было невозможно. В четыре часа Д'Артаньян снова отправился в путь; он ехал шагом, же- лая прибыть в Нуази, когда уже совсем стемнеет. Ну а когда едешь шагом зимой, в пасмурную погоду, по скучной дороге, нечего больше делать, кро- ме того, что делает, по словам Лафонтена, заяц в своей норе: размышлять. Итак, Д'Артаньян размышлял, и Планше тоже. Только, как мы увидим дальше, размышления их были разного характера. Одно слово трактирщицы дало особое направление мыслям д'Артаньяна; это слово было - имя герцогини де Лонгвиль. В самом деле, герцогиня де Лонгвиль могла хоть кого заставить заду- маться: она была одной из знатнейших дам королевства и одной из первых придворных красавиц. Ее выдали замуж за старого герцога де Лонгвиля, ко- торого она не любила. Сперва она слыла любовницей Колиньи, убитого впос- ледствии из-за нее на дуэли посреди Королевской площади герцогом де Ги- зом; потом говорили об ее слишком нежной дружбе с принцем Конде, ее бра- том, и стыдливые души придворных были этим сильно смущены; наконец, го- ворили, что эта дружба сменилась подлинной и глубокой ненавистью, и в настоящее время герцогиня де Лонгвиль была, по слухам, в политической связи с князем де Марсильяком, старшим сыном старого герцога де Ла Рош- фуко, которого она старалась натравить на своего брата, господина герцо- га де Конде. Д'Артаньян думал обо всем этом. Он думал, что в Лувре он часто видел проходившую мимо него ослепительную, сияющую красавицу, герцогиню де Лонгвиль. Он думал об Арамисе, который ничем не лучше его, а между тем был когда-то любовником герцогини де Шеврез, игравшей в прошлое царство- вание ту же роль, как теперь мадам де Лонгвиль. И он спрашивал себя, по- чему есть на свете люди, которые добиваются всего, чего желают, будь то почести или любовь, между тем как другие застревают на полдороге своих надежд - по вине ли случая, или от незадачливости, или же изза естест- венных помех, заложенных в них самой природой. Д'Артаньян вынужден был сознаться, что, несмотря на весь свой ум и всю свою ловкость, он был и всегда, вероятно, будет в числе последних. Внезапно Планше, подъехав к нему, сказал: - Бьюсь об заклад, сударь, что вы думаете о том же, о чем и я. - Навряд ли, Планше, - сказал, улыбаясь, Д'Артаньян. - По о чем же ты думаешь? - Я думаю о подозрительных личностях, которые пьянствовали в той хар- чевне, где мы отдыхали. - Ты осторожен, как всегда, Планше. - Это инстинкт, сударь. - Ну, посмотрим, что тебе говорит твой инстинкт в этом случае? - Мой инстинкт говорит мне, что эти люди собрались в харчевне с не- добрыми намерениями; и я раздумывал о том, что мне говорит мой инстинкт, в самом темном углу конюшни, как вдруг в нее вошел человек, закутанный в плащ, а за ним еще двое. - А а, - сказал д'Артаньян, видя, что рассказ Планше совпадает с его собственными наблюдениями. - Ну и что же? - Один из них сказал: "Он, наверное, должен быть сейчас в Нуази или должен приехать туда сегодня вечером; я узнал его слугу". - "Ты в этом уверен?" - спросил человек в плаще. "Да, принц!" - был ответ... - Принц? - прервал Д'Артаньян. - Да, принц! Но слушайте же. "Если он там, то решим, что с ним де- лать", - сказал второй из собутыльников. "Что с ним делать?" - повторил принц. "Да. Он ведь не такой человек, чтоб добровольно сдаться: он пус- тит в ход шпагу". - "Тогда придется и вам сделать то же, только старай- тесь взять его живьем. Есть ли у нас веревки, чтобы связать его, и тряп- ка, чтобы заткнуть рот?" - "Все есть". - "Будьте внимательны: он, по всей вероятности, будет переодет". - "Конечно, конечно, монсеньер, будьте покойны". - "Впрочем, я сам там буду и укажу вам". - "Вы ручае- тесь, что правосудие?.." - "Ручаюсь за все", - сказал принц. "Хорошо, мы будем стараться изо всех сил". После этого они вышли из конюшни. - Да какое же это имеет отношение к нам? - сказал Д'Артаньян. - Это одно из тех предприятий, какие затеваются ежедневно. - Вы уверены, что оно не направлено против нас? - Против нас! С какой стати? - Гм! Припомните-ка, что они говорили: "Я узнал его слугу", - сказал один; это вполне может относиться ко мне. - Дальше? - "Он должен быть сейчас в Нуази или приехать туда сегодня вечером", - это тоже вполне может относиться к нам. - Еще что? - Еще принц сказал: "Будьте внимательны: он, по всей вероятности, бу- дет переодет", - это уж, мне кажется, не оставляет никаких сомнений, по- тому что вы не в форме офицера мушкетеров, а одеты как простой всадник. Ну-ка, что вы на это скажете? - Увы, мой милый Планше, - сказал Д'Артаньян со вздохом, - к нес- частью, для меня миновала пора, когда принцы искали случая убить меня. Ах, славное то было время! Будь покоен, мы вовсе не нужны этим людям. - Уверены ли вы, сударь? - Ручаюсь. - Ну, так ладно; тогда нечего и говорить об этом. И Планше снова поехал позади д'Артаньяна с тем великим доверием, ко- торое он всегда питал к своему господину и которое ничуть не ослабело за пятнадцать лет разлуки. Они проехали около мили. К концу этой мили Планше снова поравнялся с д'Артаньяном. - Сударь, - сказал он. - Ну? - отозвался тот. - Поглядите-ка, сударь, в ту сторону; не кажется ли вам, что там, в темноте, двигаются тени? Прислушайтесь: по-моему, слышен лошадиный то- пот. - Не может быть, - сказал д'Артаньян, - земля размокла от дождя; но после твоих слов мне тоже кажется, что я что-то вижу. - И он остановил- ся, вглядываясь и прислушиваясь. - Если не слышно топота лошадей, то, по крайней мере, слышно их ржанье. Слышите? Действительно, откуда-то из тьмы до слуха д'Артаньяна донеслось отда- ленное лошадиное ржанье. - Наши молодцы выступили в поход, - сказал он, - до нас это не каса- ется. Едем дальше. Они продолжали свой путь. Через полчаса они достигли первых домов Нуази. Было около половины девятого, а то и все девять часов вечера. По деревенскому обычаю, все уже спали: в деревне не светилось ни од- ного огонька. Д'Артаньян и Планше продолжали свой путь. По обеим сторонам дороги на темно-сером фоне неба выделялись еще бо- лее темные уступы крыш. Время от времени за воротами раздавался лай раз- буженной собаки, или встревоженная кошка стремительно кидалась с середи- ны улицы и пряталась в куче хвороста, откуда виднелись только ее испу- ганные глаза, горящие, как карбункулы. Казалось, кошки были единственны- ми живыми существами, обитавшими в деревне. Посреди селения, на главной площади, темной массой возвышалось большое здание, отделенное от других строений двумя переулками. Огромные липы протягивали к его фасаду свои сухие руки. Д'Артаньян внимательно осмотрел здание. - Это, - сказал он Планше, - должно быть, замок архиепископа, где жи- вет красавица де Лонгвиль. Но где же монастырь? - Монастырь в конце деревни, я его знаю. - Так скачи туда, - сказал д'Артаньян, - пока я подтяну подпругу у лошади; посмотри, нет ли у иезуитов света в каком-нибудь окне, а потом возвращайся ко мне. Планше повиновался и исчез в темноте, между тем как д'Артаньян, спе- шившись, стал подтягивать, как и сказал, подпругу. Через пять минут Планше вернулся. - Сударь, свет есть только в одном окне, выходящем в поле. - Гм! - сказал д'Артаньян. - Будь я фрондер, я бы постучался сюда и наверняка нашел бы покойный ночлег; будь я монах, я бы постучался туда и, наверное, получил бы отличный ужин; а мы, очень возможно, заночуем на сырой земле, между замком и монастырем, умирая от жажды и голода. - Да, как знаменитый Буриданов осел, - прибавил Планше. - А все же - не постучаться ли? - Шш! - сказал д'Артаньян. - Единственный огонек в окне и тот потух. - Слышите? - сказал Планше. - В самом деле, что это за шум? Послышался гул, как от надвигающегося урагана. В ту же минуту из двух переулков, прилегающих к дому, вылетели два отряда всадников, человек в десять каждый, и, сомкнувшись, окружили д'Артаньяна и Планше со всех сторон. - Ого! - сказал д'Артаньян, обнажая шпагу и прячась за лошадь. Планше проделал тот же маневр. - Неужели твоя правда и они впрямь добираются до нас? - Вот он! Попался! - закричали всадники и бросились с обнаженными шпагами на д'Артаньяна. - Не упустите! - раздался громкий голос. - Нет, монсеньер! Будьте покойны. Д'Артаньян решил, что пора заговорить и ему. - Эй, слушайте, - сказал он со своим гасконским акцентом, - чего вы хотите? Что вам надо? - Узнаешь сейчас! - заревели всадники хором. - Стойте! Стойте! - закричал тот, которого назвали монсеньером. - Стойте, говорят вам, это не его голос! - То-то! - сказал д'Артаньян. - Что тут, в Нуази, все перебесились, что ли? Но берегитесь, предупреждаю вас; первому, кто приблизится на длину моей шпаги, - а она у меня длинная, - я распорю брюхо. Предводитель подъехал к нему. - Что вы тут делаете? - спросил он надменным голосом, привыкшим пове- левать. - А вы? - спросил д'Артаньян. - Повежливее, не то вас проучат как следует! Если я вам себя и не на- зываю, то все же требую, чтобы вы были почтительны к моему сану. - Вы боитесь назвать себя, потому что командуете разбойничьей шайкой, - сказал д'Артаньян, - но мне, мирно путешествующему со своим лакеем, нет никаких причин скрывать свое имя. - Ладно, ладно! Кто вы? - Я назову вам себя, чтобы вы знали, где найти меня, сударь, принц или монсеньер, как вас там зовут, - ответил гасконец, не желавший, чтоб думали, будто он испугался угрозы. - Знаете вы д'Артаньяна? - Лейтенанта королевских мушкетеров? - спросил голос. - Этого самого! - Конечно, знаю. - Ну так вы, верно, слышали, что у него крепкая рука и острая шпага? - Вы господин д'Артаньян? - Я! - Значит вы приехали сюда защищать его? - Его... Кого его?.. - Того, кого мы ищем. - Я думал попасть в Нуази, а попал, кажется, в царство загадок, - сказал д'Артаньян. - Отвечайте же, - сказал тот же надменный голос, - вы его ожидали здесь под окнами? Вы приехали в Нуази, чтобы защищать его? - Я никого не жду, - сказал д'Артаньян, начиная терять терпение, - и никого не собираюсь защищать, кроме самого себя; но уж себя-то, предуп- реждаю вас, буду защищать не шутя. - Хорошо, о" сказал голос, - ступайте отсюда, очистите нам место. - Уйти отсюда? - сказал д'Артаньян, планы которого нарушались этим приказанием. - Не так-то это легко, я изнемогаю от усталости, и моя ло- шадь тоже; разве что вы предложите мне ужин и ночлег поблизости. - Мошенник! - Эй, сударь, осторожнее в выражениях, прошу вас, потому что если вы скажете еще словечко в этом роде, то, будь вы маркиз, герцог, принц или король, я вам вколочу ваши слова обратно в глотку, слышите! - Ну, ну, - сказал предводитель, - невозможно ошибиться, сразу слыш- но, что говорит гасконец и, значит, не тот, кого мы ищем. На этот раз не удалось! Едем! Мы с вами еще встретимся, господин д'Артаньян, - заключил предводитель, возвышая голос. - Да, но уже не при таких удобных для вас обстоятельствах, - сказал насмешливо гасконец. - Быть может, это будет среди белого дня и вы буде- те один. - Ладно, ладно! - сказал голос. - В дорогу, господа! И отряд всадников, ворча и ругаясь, исчез в темноте, повернув в сто- рону Парижа. Д'Артаньян и Планше стояли еще некоторое время настороже; но так как шум все удалялся, они вложили шпаги в ножны. - Видишь, дурень, - спокойно обратился д'Артаньян к Планше, - они вовсе не до нас добирались. - А до кого же тогда? - спросил Планше. - Ей-ей, не знаю! Да и какое мне дело? У меня другая забота: попасть в монастырь к иезуитам. Ну, на коней, и постучимся к ним! Будь что бу- дет, не съедят же они нас, черт побери! И д'Артаньян вскочил в седло. Планше только что сделал то же самое, как вдруг на круп его лошади свалилась неожиданная тяжесть, от которой лошадь даже присела на задние ноги. - Эй, сударь, - закричал Планше, - сзади меня человек сидит. Д'Артаньян обернулся и в самом деле увидал на лошади Планше две чело- веческие фигуры. - Нас сам черт преследует! - воскликнул он, обнажая шпагу и собираясь напасть на новоприбывшего. - Нет, милый д'Артаньян, - ответил тот, - это не черт, это я, Арамис. Скачи галопом, Планше, и в конце деревни сверни влево. Планше с Арамисом за спиной поскакал вперед, и д'Артаньян последовал за ними, начиная думать, что все это фантастический и бессвязный сон.

    X

    АББАТ Д'ЭРБЛЕ В конце деревни Планше свернул налево, как ему приказал Арамис, и ос- тановился под освещенным окном. Арамис соскочил на землю и трижды хлоп- нул в ладоши. Тотчас же окно растворилось, и оттуда спустилась веревоч- ная лестница. - Дорогой друг, - сказал Арамис, - если вам угодно подняться, я буду счастлив принять вас. - Вот как! - сказал д'Артаньян. - Всегда у вас так входят в дом? - После девяти вечера поневоле приходится, черт возьми! Монастырский устав очень строг! - Простите, мой друг, мне послышалось, вы сказали "черт возьми"? - Право? - засмеялся Арамис. - Это возможно; вы не можете себе предс- тавить, дорогой мой, сколько дурных привычек приобретаешь в этих прокля- тых монастырях и какие скверные манеры у всех этих отцов, с которыми я принужден жить. Что же вы не поднимаетесь? - Ступайте вперед, я за вами. - "Чтоб указать вам дорогу, ваше величество", - как сказал покойный кардинал покойному королю. Арамис проворно вскарабкался по лестнице и в одно мгновение очутился в окне. Д'Артаньян полез за ним, но медленнее; видно было, что пути такого рода были ему менее привычны, чем его Другу. - Извините, - сказал Арамис, заметив его неловкость, - если б я знал, что вы окажете мне честь своим посещением, я приказал бы поставить садо- вую лестницу; а с меня и такой хватает. - Сударь, - сказал Планше, когда д'Артаньян почти уже достиг цели, - этакий способ хорош для господина Арамиса, кой-как годится для вас, да и для меня тоже, куда ни шло. Но лошадям по веревочной лестнице ни за что не подняться. - Отведите их под тот навес, мой друг, - сказал Арамис, указывая Планше на какое-то строение, стоящее среди поля, - там вы найдете для них овес и солому. - А для меня? - спросил Планше. - Вы подойдете к этому окну, хлопнете три раза в ладоши, и мы спустим вам съестного. Будьте покойны, черт побери, здесь не умирают с голоду. Ступайте! И Арамис, втянув лестницу, закрыл окно. Д'Артаньян с любопытством осмотрел комнату. Никогда еще не видал он более воинственно и вместе с тем более изящно убранного помещения. В каждом углу красовались военные трофеи - главным образом шпаги, а четыре большие картины изображали в полном боевом воо- ружении кардинала Лотарингского, кардинала Ришелье, кардинала Лавалета и бордоского архиепископа. Правда, кроме них, ничто не напоминало о том, что это жилище аббата: на стенах шелковая обивка, повсюду алансонские ковры, а постель с кружевами и пышным покрывалом походила больше на пос- тель хорошенькой женщины, чем на ложе человека, давшего обет достигнуть рая ценой воздержания и умерщвления плоти. - Вы рассматриваете мою келью? - сказал Арамис. - Ах, дорогой мой, извините меня. Что делать! Живу как монах-отшельник. Но что вы озирае- тесь? - Не пойму, кто спустил вам лестницу; здесь никого нет, а не могла же лестница явиться сама собой. - Нет, ее спустил Базен. - А-а, - протянул д'Артаньян. - Но, - продолжал Арамис, - Базен у меня хорошо вымуштрован: он уви- дел, что я возвращаюсь не один, и удалился из скромности. Садитесь, ми- лый мой, потолкуем. И Арамис придвинул д'Артаньяну широкое кресло, в котором тот удобно развалился. - Прежде всего вы со мной отужинаете, не правда ли? - спросил Арамис. - Да, если вам угодно, и даже с большим удовольствием, - сказал д'Ар- таньян. - Признаюсь, за дорогу я чертовски проголодался. - Ах, бедный друг! - сказал Арамис. - У меня сегодня скудновато, не взыщите, мы вас не ждали. - Неужели мне угрожает кревкерская яичница с "теобромом"? Так ведь, кажется, вы прежде называли шпинат? - О, нужно надеяться, - ответил Арамис, - что с помощью божьей и Ба- зена мы найдем что-нибудь получше в кладовых у достойных отцов иезуитов. Базен, друг мой! - позвал он, - Базен, подите сюда! Дверь отворилась, и явился Базен; но, увидав д'Артаньяна, он издал восклицание, похожее скорей на вопль отчаяния. - Мой милый Базен, - сказал Д'Артаньян, - мне очень приятно видеть, с какой восхитительной уверенностью вы лжете даже в церкви. - Сударь, я узнал от достойных отцов иезуитов, - возразил Базен, - что ложь дозволительна, когда лгут с добрым намерением. - Хорошо, хорошо, Базен. Д'Артаньян умирает с голоду, и я тоже; по- дайте нам ужин, да получше, а главное, принесите хорошего вина. Базен поклонился в знак покорности, тяжело вздохнул и вышел. - Теперь мы одни, милый Арамис, - сказал д'Артаньян, переводя глаза с меблировки на хозяина и рассматривая его одежду, чтобы довершить обзор. - Скажите мне, откуда свалились вы вдруг на лошадь Планше? - Ох, черт побери, - сказал Арамис, - сами понимаете - с неба! - С неба! - повторил Д'Артаньян, покачивая головой. - Не похоже, что- бы вы оттуда явились или чтобы вы туда попали когда-нибудь. - Мой милый, - сказал Арамис с самодовольством, какого Д'Артаньян ни- когда не видывал в нем в те времена, когда он был мушкетером, - если я явился и не с неба, то уж наверное из рая, а это почти одно и то же. - Наконец-то мудрецы решат этот вопрос! - воскликнул д'Артаньян. - До сих пор они никак не могли столковаться относительно точного местонахож- дения рая: одни помещали его на горе Арарат, другие - между Тигром и Евфратом; оказывается, его искали слишком далеко, а он у нас под боком: рай - в Нуази-ле-Сек, в замке парижского архиепископа. Оттуда выходят не в дверь, а в окно; спускаются не по мраморным ступеням лестницы, а цеп- ляясь за липовые ветки, и стерегущий его ангел с огненным мечом, мне ка- жется, изменил свое небесное имя Гавриила на более земное имя принца де Марсильяка. Арамис расхохотался. - Вы по-прежнему веселый собеседник, мой милый, - сказал он, - и ваше гасконское остроумие вам не изменило. Да, в том, что вы говорите, есть доля правды; но не подумайте только, что я влюблен в госпожу де Лонг- виль. - Еще бы! После того, как вы были так долго возлюбленным госпожи де Шеврез, не отдадите же вы свое сердце ее смертельному врагу. - Да, правда, - спокойно ответил Арамис, - когда-то я очень любил эту милую герцогиню, и, надо отдать ей справедливость, она была нам очень полезна. Но что делать! Ей пришлось покинуть Францию. Беспощадный был враг этот проклятый кардинал, - продолжал Арамис, бросив взгляд на порт- рет покойного министра. - Он приказал арестовать ее и препроводить в за- мок Лош. Ейбогу, он отрубил бы ей голову, как Шале, Монморапси и Сен-Марсу; но она спаслась, переодевшись мужчиной, вместе со своей гор- ничной, бедняжкой Кэтти; у нее было даже, я слыхал, забавное приключение в одной деревне с каким-то священником, у которого она просила ночлега и который, располагая всего лишь одной комнатой и приняв госпожу де Шеврез за мужчину, предложил разделить эту комнату с ней. Она ведь изумительно ловко носила мужское платье, эта милейшая Мари. Я не знаю другой женщи- ны, которой бы оно так шло; потому-то на нее и написали куплеты: Лабуассьер, скажи, на ком... Вы их знаете? - Нет, не знаю; спойте, мой дорогой. И Арамис запел с самым игривым видом: Лабуассьер, скажи, на ком Мужской наряд так впору? Вы гарцуете верхом Лучше нас, без спору. Она, Как юный новобранец Среди рубак и пьяниц, Мила, стройна. - Браво! - сказал Д'Артаньян. - Вы все еще чудесно поете, милый Ара- мис, и я вижу, что обедня не испортила вам голос. - Дорогой мой, - сказал Арамис, - знаете, когда я был мушкетером, я всеми силами старался нести как можно меньше караулов; теперь, став аб- батом, я стараюсь служить как можно меньше обеден. Но вернемся к бедной герцогине. - К которой? К герцогине де Шеврез или к герцоги - не де Лонгвиль? - ДРУГ мой, я уже сказал, что между мной и герцогиней де Лонгвиль нет ничего: одни шутки, не больше. Я говорю о герцогине де Шеврез. Вы виде- лись с ней по возвращении ее из Брюсселя после смерти короля? - Конечно. Она тогда была еще очень хороша. - Да, и я тоже как-то виделся с ней в то время; я давал ей превосход- ные советы, но она не воспользовалась ими; я распинался, уверяя, что Ма- зарини любовник королевы; она не хотела мне верить, говорила, что хорошо знает Анну Австрийскую и что та слишком горда, чтобы любить подобного негодяя. Потом она очертя голову ринулась в заговор герцога Бофора, а негодяй взял да и приказал арестовать герцога Бофора и изгнать герцогиню де Шеврез. - Вы знаете, - сказал д'Артаньян, - она получила разрешение вер- нуться. - Да, и уже вернулась... Она еще наделает глупостей. - О, быть может, на этот раз она последует вашим советам? - О, на этот раз, - сказал Арамис, - я с ней не видался; она, навер- но, сильно изменилась. - Не то, что вы, милый Арамис; вы все прежний. У вас все те же прек- расные черные волосы, тот же стройный стан и женские руки, ставшие прек- расными руками прелата. - Да, - сказал Арамис, - это правда, я забочусь о своей внешности. Но знаете, друг мой, я старею: скоро мне стукнет тридцать семь лет. - Послушайте, - сказал д'Артаньян, улыбаясь, - раз уж мы с вами встретились, так условитесь, сколько нам должно быть лет на будущее вре- мя. - Как так? - спросил Арамис. - Да, - продолжал д'Артаньян, - в прежнее время я был моложе вас на два или три года, а мне, если не ошибаюсь, уже стукнуло сорок. - В самом деле? - сказал Арамис. - Значит, я ошибаюсь, потому что вы всегда были отличным математиком. Так по вашему счету выходит, что мне уже сорок три года? Черт возьми! Не проговоритесь об этом в отеле Рам- булье: это может мне повредить. - Будьте покойны, - сказал д'Артаньян, - я там не бываю. - Да ну?! Но чего застрял там этот скотина Базен? - вскричал Арамис. - Живей, болван, поворачивайся! Мы умираем от голода и жажды! Вошедший в эту минуту Базен воздел к небу бутылки, которые держал в руках. - Наконец-то! - сказал Арамис. - Ну как, все готово? - Да, сударь, сию минуту. Ведь не скоро подашь все эти... - Потому что вы воображаете, будто на вас все еще церковный балахон, и вы только и делаете, что читаете требник. Но предупреждаю вас, что ес- ли, перетирая церковные принадлежности в своих часовнях, вы разучитесь чистить мою шпагу, я сложу костер из всех ваших икон в поджарю вас на нем. Возмущенный Базен перекрестился бутылкой. Д'Артаньян, пораженный то- ном и манерами аббата д'Эрбле, столь непохожими на тон и манеры мушкете- ра Арамиса, глядел на своего друга во все глаза. Базен живо накрыл стол камчатной скатертью и расставил на нем столько хорошо зажаренных ароматных и соблазнительных кушаний, что д'Артаньян остолбенел от удивления. - Но вы, наверное, ждали кого-нибудь? - спросил он. - Гм! - ответил Арамис. - Я всегда готов принять гостя; да к тому же я знал, что вы меня ищете. - От кого? - Да от самого Базена, который принял вас за дьявола и прибежал пре- дупредить меня об опасности, грозящей моей душе в случае, если я опять попаду в дурное общество мушкетерского офицера. - О, сударь! - умоляюще промолвил Базен, сложив руки. - Пожалуйста, без лицемерия. Вы знаете, я этого не люблю. Откройте-ка лучше окно да спустите хлеб, цыпленка и бутылку вина своему другу План- ше: он уже целый час из сил выбивается, хлопая в ладоши под окном. Действительно, Планше, задав лошадям овса и соломы, вернулся под окно и уже три раза повторил условный сигнал. Базен повиновался и, привязав к концу веревки три названных предмета, спустил их Планше. Последний, но требуя большего, тотчас ушел к себе под навес. - Теперь давайте ужинать, - сказал Арамис. Друзья сели за стол, и Арамис принялся резать ветчину, цыплят и куро- паток с мастерством настоящего гастронома. - Черт возьми, как вы едите! - сказал д'Артаньян. - Да, неплохо. А на постные дни у меня есть разрешение из Рима, кото- рое выхлопотал мне по слабости моего здоровья господин коадъютор. К тому же я взял к себе бывшего повара господина Лафолона, знаете, старого дру- га кардинала, того знаменитого обжоры, который вместо молитвы говорил после обеда: "Господи, помоги мне хорошо переварить то, чем я так славно угостился". - И все же это не помешало ему умереть от расстройства желудка, - за- метил" смеясь, д'Артаньян. - Что делать? - сказал Арамис с покорностью. - От судьбы не уйдешь. - Простите, дорогой мой, но можно вам задать один вопрос? - Ну, разумеется, задавайте: вы ведь знаете, между нами нет тайн. - Вы разбогатели? - О, боже мой, нисколько. Я имею в год двенадцать тысяч ливров, да еще маленькое пособие в тысячу экю, которое мне выхлопотал принц Конде. - Чем же вы зарабатываете эти двенадцать тысяч, - спросил д'Артаньян, - своими стихами? - Нет, я бросил поэзию; так только, иногда сочиняю какие-нибудь зас- тольные песни, любовные сонеты или невинные эпиграммы. Я пишу проповеди, мой милый! - Как, проповеди? - Замечательные проповеди, уверяю вас. По крайней мере, по отзывам других. - И вы сами их произносите? - Нет, я их продаю. - Кому? - Тем из моих собратьев, которые мечтают сделаться великими оратора- ми. - Вот как! А вас самого разве никогда не прельщала слава? - Разумеется, прельщала, но моя натура одержала верх. Когда я на ка- федре и на меня смотрит хорошенькая женщина, то я начинаю на нее смот- реть; она улыбается, я улыбаюсь тоже. Тогда я сбиваюсь с толку и несу чепуху; вместо того чтобы говорить об адских муках, я говорю о райском блаженстве. Да вот, к примеру, со мной так и случилось в церкви святого Людовика в Маре... Какойто дворянин рассмеялся мне прямо в лицо. Я прер- вал свою проповедь и заявил ему, что он дурак. Прихожане отправились за камнями, а я тем временем так настроил собрание, что камни полетели в дворянина. Правда, наутро он явился ко мне, воображая, что имеет дело с обыкновенным аббатом. - И какие же последствия имел этот визит? - спросил д'Артаньян, хва- таясь за бока от хохота. - Последствием было то, что мы назначили на другой день встречу на Королевской площади. Да ведь вы сами знаете, как было дело, черт возьми! - Уж не против ли этого невежи выступал я вашим секундантом? - спро- сил д'Артаньян. - Именно. Вы видели, как я его отделал. - И он умер? - Решительно не знаю. Но на всякий случай я дал ему отпущение грехов - in articulo mortis [7]. Достаточно убить тело, а душу губить не следу- ет. Базен сделал жест отчаяния, показавший, что он, может быть, и одобря- ет такую мораль, но отнюдь не одобряет тон, каким она высказана. - Базен, любезнейший, вы не замечаете, что я вижу вас в зеркале! А ведь я вам запретил раз навсегда всякие выражения одобрения или порица- ния. Будьте добры, принесите-ка нам испанского вина и отправляйтесь в свою комнату. К тому же мой друг д'Артаньян желает сказать мне кое-что по секрету. Не правда ли, д'Артаньян? Д'Артаньян утвердительно кивнул головой, и Базен, подав испанское ви- но, удалился. Оставшись одни, друзья некоторое время молчали. Арамис, казалось, предавался приятному пищеварению, а Д'Артаньян готовился приступить к своей речи. Оба украдкой поглядывали друг на друга. Арамис первый прервал молчание.

    XI

    ДВА ХИТРЕЦА - О чем вы думаете, д'Артаньян, и чему улыбаетесь? - Я думаю, - сказал д'Артаньян, - что, когда выбыли мушкетером, вы всегда смахивали на аббата, а теперь, став аббатом, вы сильно смахиваете на мушкетера. - Это верно, - засмеялся Арамис. - Человек, как вы знаете, мой доро- гой д'Артаньян, странное животное, целиком состоящее из противоречий. С тех пор как я стал аббатом, я только и мечтаю что о сражениях. - Это видно по вашей обстановке: сколько у вас тут рапир, и на любой вкус! А фехтовать вы не разучились?.. - Я? Да я теперь фехтую так же, как фехтовали вы в былое время, даже лучше, быть может. Я этим только и занимаюсь целый день. - С кем же? - С превосходным учителем фехтования, который живет здесь. - Как, здесь? - Да, здесь, в этом самом монастыре. В иезуитских монастырях можно встретить кого угодно... - В таком случае вы убили бы господина де Мaрсильяка, если бы он на- пал на вас один, а не во главе двадцати человек? - Непременно, - сказал Арамис, - и даже во главе его двадцати чело- век, если бы только я мог пустить в ход оружие, не боясь быть узнанным. "Да он стал гасконцем не хуже меня, черт побери!" - подумал д'Ар- таньян и прибавил вслух: - Итак, мои милый Арамис, вы спрашиваете, для чего я вас разыскивал? - Нет, я этого не спрашивал, - лукаво заметил Арамис, - но я ждал, когда вы сами мне это скажете. - Ну хорошо, так вот, я искал вас единственно для того, чтобы предло- жить вам возможность убить господина де Марсильяка, когда вам заблаго- рассудится, хотя он и светлейший принц. - Так, так, так! Это мысль! - сказал Арамис. - Которою я и предлагаю вам воспользоваться, дорогой мой. У вас тыся- ча экю дохода в аббатстве, да от продажи проповедей вы имеете двенадцать тысяч. Но скажите: богаты ли вы сейчас? Отвечайте откровенно! - Богат? Да я нищ, как Иов! Обшарьте у меня все карманы и ящики - больше сотни пистолей и не найдете. "Сто пистолей, черт возьми! И это он называет быть нищим, как Иов! - подумал д'Артаньян. - Будь они у меня всегда под рукой, я был бы богат, как Крез". Затем прибавил вслух: - Вы честолюбивы? - Как Энкелад. - Так вот, мой друг, я дам вам возможность стать богатым, влиятельным и получить право делать все, что вздумается. Облачко пробежало по челу Арамиса, такое же мимолетное, как тень, пробегающая по ниве в августе месяце; но, как ни было оно мимолетно, д'Артаньян все же его заметил. - Говорите, - сказал Арамис. - Сперва еще один вопрос. Вы занимаетесь политикой? В глазах Арамиса сверкнула молния, такая же быстрая, как тень, про- мелькнувшая по его лицу прежде, но все же недостаточно быстрая, чтобы ее не заметил д'Артаньян. - Нет, - ответил Арамис. - Тогда любое предложение вам будет на руку, раз сейчас над вами нет иной власти, кроме божьей, - засмеялся гасконец. - Возможно. - Вспоминаете ли вы иногда, милый Арамис, о славных днях нашей моло- дости, проведенных среди смеха, попоек и поединков? - Да, конечно, и не раз жалел о них. Счастливое было время! Delectabile tempus! [8] - Так вот, друг мой, эти веселые дни могут повториться, это счастли- вое время может вернуться. Мне поручено разыскать моих товарищей, и я начал именно с вас, потому что вы были душой нашего союза. Арамис поклонился скорее из вежливости, чем из благодарности. - Опять окунуться в политику! - проговорил Арамис умирающим голосом и откидываясь на спинку кресла. - Ах, дорогой д'Артаньян, вы видите, как размеренно и привольно течет моя жизнь. А неблагодарность знатных людей мы с вами испытали, не так ли? - Это правда, - сказал д'Артаньян, - но, может быть, эти знатные люди раскаялись в своей неблагодарности? - В таком случае другое дело. На всякий грех - снисхождение. К тому же вы совершенно правы в одном, а именно - что если уж у нас опять яви- лась охота путаться в государственные дела, то сейчас, мне кажется, са- мое время. - Откуда вы это знаете? Ведь вы не занимаетесь политикой? - Ах, боже мой! Хоть я сам и не занимаюсь ею, зато живу в такой сре- де, где ею очень занимаются. Увлекаясь поэзией и предаваясь любви, я близко сошелся с Саразеном, сторонником господина де Копти, с Вуатюром, сторонником коадъютора, и с Буа-Робером, который, с тех пор как не стало кардинала Ришелье, не стоит ни за кого или, если хотите, стоит сразу за всех; так что дела политические не так уж мне чужды. - Так я и думал, - сказал д'Артаньян. - Впрочем, друг мой, все, что я скажу вам, - это лишь речи скромного монаха, человека, который, как эхо, просто повторяет все, что слышит от других. Я слышал, что в настоящую минуту кардинал Мазарини очень обеспо- коен оборотом дел. По-видимому, его распоряжения не пользуются тем ува- жением, с каким прежде относились к приказаниям нашего былого пугала, покойного кардинала, чей портрет вы здесь видите; ибо, что ни говори, а, нужно признаться, он был великий человек. - В этом я вам не буду противоречить, милый Арамис. Ведь это он про- извел меня в лейтенанты. - Сначала я был всецело на стороне нового кардинала; я говорил себе, что министр никогда не пользуется любовью и что, обладая большим умом, какой ему приписывают, он в конце концов все же восторжествует над свои- ми врагами и заставит бояться себя, что, по-моему, пожалуй, лучше, чем заставить полюбить себя. Д'Артаньян кивнул головой в знак того, что вполне согласен с этим сомнительным суждением. - Вот каково, - продолжал Арамис, - было мое первоначальное мнение; но так как обет смирения, данный мною, обязывает меня не полагаться на собственное мнение, то я навел справки, и вот, мой друг... Арамис умолк. - Что и вот? - И вот, я должен был смирить свою гордыню; оказалось, что я ошибся. - В самом деле? - Да. Я навел справки, как уже вам говорил, и вот что ответили мне многие лица, совершенно различных взглядов и намерений: "Господин де Ма- зарини вовсе не такой гениальный человек, каким вы его себе воображае- те". - Неужели? - сказал д'Артаньян. - Да. Это ничтожная личность, бывший лакей кардинала Бентиволио, пу- тем интриг вылезший в люди; выскочка, человек без имени, он думает не о Франции, а только о самом себе. Он награбит денег, разворует казну коро- ля, выплатит самому себе все пенсии, которые покойный кардинал Ришелье щедро раздавал направо и налево, но ему не суждено управлять страной ни по праву сильного, ни по праву человека великого, ни даже по праву чело- века, пользующегося всеобщим уважением. Кроме того, по-видимому, у этого министра нет ни благородного сердца, ни благородных манер, это какой-то комедиант, Пульчинелле, Панталоне. Вы его знаете? Я совсем не знаю. - Гм, - ответил д'Артаньян, - в том, что вы говорите, есть доля прав- ды. - Мне очень лестно, что благодаря природной проницательности мне уда- лось сойтись во взглядах с вами - человеком, живущим при дворе. - Но вы говорили мне о его личности, а не о его партии, не о его друзьях. - Это правда. За него стоит королева. - А это, мне кажется, уже кое-чего стоит. - Но король не за него. - Ребенок! - Ребенок, который через четыре года будет совершеннолетним. - Дело в настоящем. - Да, но настоящее не будущее; да и в настоящем он не имеет на своей стороне ни парламента, ни народа, то есть - денег; ни дворянства, ни знати, то есть - шпаги. Д'Артаньян почесал за ухом. Он должен был сознаться, что это не только глубокая, но и верная мысль. - Вот видите, дружище, я еще не потерял своей обычной проницательнос- ти. Может быть, я напрасно говорю с вами так откровенно: мне кажется, вы склоняетесь на сторону Мазарини. - Я? - вскричал д'Артаньян. - Ничуть! - Вы говорили о поручении. - Разве я говорил о поручении? В таком случае я плохо выразился. Нет, я всегда думал то же, что вы. Дела запутались; не бросить ли нам перо по ветру и не пойти ли в ту сторону, куда ветер понесет его? Вернемся к прежней жизни приключений. Нас было четыре смелых рыцаря, четыре связан- ных дружбой сердца, соединим снова не сердца, - потому что сердца наши всегда оставались неразлучными, - но нашу судьбу и мужество. Представля- ется случай приобрести нечто получше алмаза. - Вы правы, д'Артаньян, совершенно правы, - ответил Арамис, - и дока- зательство я вижу в том, что у меня самого была та же мысль. Только мне она была подсказана другими, так как я не обладаю вашим живым и неисто- щимым воображением: в наше время все нуждаются в посредниках. Мне было сделано предложение: коечто из наших былых подвигов стало известно, и затем, скажу вам откровенно, я проболтался коадъютору. - Господину де Гонди, врагу кардинала? - вскричал д'Артаньян. - Нет, другу короля, - ответил Арамис, - другу короля, понимаете? Так вот, требуется послужить королю, а это - долг каждого дворянина. - Но ведь король заодно с Мазарини, мой дорогой. - На деле - так, но против воли; поступками, но не сердцем. В этом и состоит западня, которую враги короля готовят бедному ребенку. - Вот как! Но вы предлагаете мне просто-напросто междоусобную войну, милый Арамис! - Войну за короля. - Но король встанет во главе той армии, где будет Мазарини. - А сердце его останется в армии, которой будет командовать господин де Бофор. - Господин де Бофор! Он в Венсенском замке. - Разве я сказал - Бофор? Ну, не Бофор, так ктонибудь другой; не Бо- фор, так принц Конде. - Но принц уезжает в действующую армию, и он всецело предан кардина- лу. - Гм, гм! - ответил Арамис. - У них сейчас как раз какие-то нелады. Но даже если и не принц, то хотя бы господин до Гонди... - Господин де Гонди не сегодня-завтра будет кардиналом; для него исп- рашивают кардинальскую шапку. - Разве не бывало воинственных кардиналов? - сказал Арамис. - Погля- дите на стены: вокруг вас четыре кардинала, которые во главе армии были не хуже господ Гебрнана и Гассиона. - Хорош будет горбатый полководец! - Горб скроют латы. К тому же вспомните, Александр хромал, а Ганнибал был одноглазым. - Вы думаете, эта партия доставит вам большие выгоды? - спросил д'Ар- таньян. - Она мне доставит покровительство могущественных людей. - И проскрипции правительства? - Парламент и мятежи помогут их отменить. - Все, что вы говорите, могло бы осуществиться, если б удалось разлу- чить короля с его матерью. - Этого, может быть, добьются. - Никогда! - вскричал д'Артаньян с убеждением. - Вы сами тому свиде- тель, Арамис, вы, знающий Анну Австрийскую так же хорошо, как я. Думаете вы, что она когда-нибудь способна забыть, что сын ее опора, ее защита, залог ее благополучия, ее счастья, ее жизни? Ей следовало бы перейти вместе с ним на сторону знати и бросить Мазарини; но вы знаете лучше, чем кто-либо другой, что у нее есть серьезные причины но покидать его. - Может быть, вы правы, - задумчиво сказал Арамис. - Я, пожалуй, к ним не примкну... - К ним! А ко мне? - сказал д'Артаньян. - Ни к кому. Я священник; какое мне дело до политики? У меня даже требника никогда в руках не бывает. Довольно с меня моей клиентуры: про- дувных остроумцеваббатов и хорошеньких женщин. Чем больше путаницы в го- сударственных делах, тем меньше шума из-за моих шалостей; все идет чу- десно и без моего вмешательства. Решительно, дорогой друг, я ни во что не стану вмешиваться. - Ив самом деле, мой дорогой, - сказал д'Артаньян, - меня начинает заражать ваша философия. Право, не понимаю, какая муха вдруг меня укуси- ла! У меня есть служба, которая меня кое-как кормит. После смерти Треви- ля - бедняга стареет! - я могу стать капиталом. Это совсем не плохой маршальский жезл для гасконского дворянина, младшего в роду, и я чувствую, что вообще имею склонность к пище скромной, но ежедневной. Чем гоняться за приключениями, я лучше приму приглашение Портоса, поеду охо- титься в его поместье. Вы знаете, у Портоса есть поместье. - Как же! Конечно, знаю. Десять миль лесов, болот и лугов; он владыка гор и долин и тягается с нуайонским епископом за феодальные права. "Отлично, - подумал д'Артаньян, - это-то мне и надо было знать. Пор- тос в Пикардии". - И он носит теперь свою прежнюю фамилию дю Валлон? - спросил он вслух. - Да, и прибавил еще к ней фамилию де Брасье; так называется его зем- ля, которая давала некогда права на баронский титул! - Так что мы увидим Портоса бароном? - Без сомнения. Особенно хороша будет баронесса Портос! Оба приятеля расхохотались. - Итак, - заговорил д'Артаньян, - вы не желаете стать сторонником Ма- зарини? - А вы сторонником принцев? - Нет. Ну, так не будем ничьими сторонниками и останемся друзьями; не будем ни кардиналистами, ни фрондерами. - Да, - сказал Арамис, - будем мушкетерами. - Хотя бы в сутане. - Особенно в сутане, - воскликнул Арамис, - в томто и прелесть. - Ну, так прощайте, - сказал, вставая, д'Артаньян. - Я вас не удерживаю, мой дорогой, - сказал Арамис, - потому что мне негде было бы вас положить. А предложить вам ночевать с Планше в сарае было бы неприлично. - К тому же я всего в трех милях от Парижа. Лошади отдохнули, не пройдет и часа, как я буду дома. Д'Артаньян налил себе последний стакан. - За наше доброе старое время! - Да, - подхватил Арамис, - к сожалению, оно прошло... Fugit irreparabile tempus... [9] - Ба! Оно, может быть, еще вернется. На всякий случай, если я вам по- надоблюсь, запомните: Тиктонская улица, гостиница "Козочка". - А я - здесь, в иезуитском монастыре. С шести утра до восьми вечера - в двери, с восьми вечера до шести утра - через окно. - До свиданья, мой дорогой. - О, я вас так не отпущу, позвольте мне проводить вас. И Арамис взялся за плащ и шпагу. "Он хочет удостовериться в моем отъезде", - подумал д'Артаньян. Арамис свистнул, но Базен дремал в передней над остатками ужина, и Арамис принужден был дернуть его за ухо, чтобы разбудить. Базен потянулся, протер глаза и попытался опять уснуть. - Ну-ка, соня, скорей лестницу. - Да она, - сказал Базен, зевая до ушей, - осталась висеть в окне, лестница-то. - Тогда давай садовую лестницу. Не видишь разве, господин д'Артаньян с трудом подымался, а спускаться ему будет еще труднее. Д'Артаньян хотел было уверить Арамиса, что он отлично спустится, но ему пришла в голову одна мысль, и он промолчал. Базен глубоко вздохнул и ушел за лестницей. Через минуту хорошая и надежная деревянная лестница была приставлена к окну. - Вот это так лестница, - сказал д'Артаньян, - по такой и женщина поднимется. Пристальный взгляд Арамиса, казалось, хотел прочесть его мысли в са- мой глубине сердца, но д'Артаньян выдержал этот взгляд с замечательным простодушием. К тому же он уже поставил ногу на первую ступеньку и начал спус- каться. В один миг он был на земле. Базен остался у окна. - Жди тут, - сказал Арамис, - я сейчас вернусь. Оба направились к сараю; навстречу им вышел Планше, держа под уздцы лошадей. - Превосходно. Вот толковый и расторопный слуга! Не то что мой лентяй Базен, который ни к черту не годится с тех пор, как служит в церкви. Ступайте за нами, Планше, - сказал Арамис, - мы пройдемся пешком до кон- ца деревни. Действительно, друзья прошли всю деревню, толкуя о разных пустяках; у последнего дома Арамис сказал: - Ну, друг мой, идите своим путем. Счастье вам улыбается, не упускай- те его. Помните, счастье - это куртизанка; обращайтесь с ним, как оно того заслуживает. Ну а я останусь в своем ничтожестве и при своей лени. Прощайте. - Итак, значит, решено и подписано: мое предложение вам не подходит? - Оно бы мне очень подошло, - сказал Арамис, - будь я человек как другие, но, повторяю вам, я весь состою из противоречий: то, что ненави- жу сегодня, я обожаю завтра, et vice versa [10]. Вы видите, я не могу принять на себя обязательства, как, например, вы, у которого вполне оп- ределенные взгляды. "Врешь, хитрец, - сказал себе д'Артаньян, - наоборот, ты-то умеешь выбрать цель и пробираться к ней тайком". - Так до свидания, дорогой, - продолжал Арамис, - и спасибо вам за добрые намерения, а в особенности за приятные воспоминания, которые ваше появление пробудило во мне. Они обнялись. Планше сидел уже на копе. Д'Артаньян также вскочил в седло, он и Арамис еще раз пожали друг другу руки. Всадники пришпорили лошадей и поскакали по направлению к Парижу. Арамис стоял посреди дороги до тех пор, пока не потерял их из виду. Но д'Артаньян, отъехав шагов двести, круто осадил лошадь, соскочил наземь, бросил поводья Планше и, вынув из кобуры пистолеты, засунул их себе за пояс. - Что случилось? - спросил испуганный Планше. - То, что, как он ни хитрит, - ответил д'Артаньян, - а меня не одура- чит. Стой здесь и жди меня, только в стороне от дороги. С этими словами д'Артаньян перескочил канаву, шедшую вдоль дороги, и пустился через поле, в обход деревни. Он заметил между домом, где жила г-жа де Лонгвиль, и иезуитским монастырем пустырь, окруженный только жи- вой изгородью. Может быть, час назад ему и нелегко было бы отыскать эту изгородь, но теперь взошла луна, и хотя она время от времени скрывалась за облаками, все же можно было довольно ясно видеть дорогу, даже когда луна исчезала. Д'Артаньян добрался до изгороди и пошел, крадучись, в ее тени. Прохо- дя мимо дома, где произошла описанная нами сцена, он заметил, что окно Арамиса освещено; по он был уверен, что Арамис еще не вернулся к себе, а когда вернется, то вернется не один. Действительно, он вскоре услыхал приближающиеся шаги и как будто заг- лушенные голоса. Шаги затихли у изгороди. Д'Артаньян опустился на колени, выискивая себе место, где изгородь была гуще. В эту минуту, к великому удивлению д'Артаньяна, появилось двое муж- чин. Но его удивление длилось недолго; он услышал нежный, благозвучный голос. Один из мужчин был женщиной, переодетой в мужское платье. - Успокойтесь, милый Репе, - говорил нежный голос, - это никогда больше не повторится. Я обнаружила нечто вроде подземного хода под ули- цей: нам стоит только поднять одну плиту возле двери, выход открыт. - О, клянусь вам, принцесса, - ответил другой голос, в котором д'Ар- таньян узнал голос Арамиса, - если бы ваше доброе имя не зависело от этих предосторожностей и если бы я рисковал только собственной жизнью... - Да, да, я знаю, вы человек светский и в то же время отважны и храб- ры. Но вы принадлежите не только мне, вы принадлежите всей нашей партии. Будьте же осторожны, будьте благоразумны. - Я всегда повинуюсь, сударыня, - сказал Арамис, - когда мне приказы- вают таким приятным голосом. Он нежно поцеловал ее руку. - Ах! - воскликнул кавалер, обладавший приятным голосом. - Что такое? - спросил Арамис. - Разве вы не видите, ветер унес мою шляпу! Арамис бросился за улетевшей шляпой. Д'Артаньян воспользовался мину- той и перешел на другое место, где изгородь была не так густа и он мог свободно рассмотреть таинственного спутника Арамиса. В этот миг луна, быть может, столь же любопытная, как наш офицер, вышла изза облака, и при ее нескромном свете д'Артаньян узнал большие голубые глаза, золотые волосы и гордую головку герцогини де Лонгвиль. Арамис, смеясь, вернулся с одной шляпой в руках, а другой на голове, и оба направились к иезуитскому монастырю. - Отлично, - сказал, вставая и стряхивая пыль с колен, д'Артаньян, - теперь я тебя раскусил: ты фрондер и любовник госпожи де Лонгвиль.

    XII

    ГОСПОДИН ПОРТОС ДЮ БАЛЛОН ДЕ БРАСЬЕ ДЕ ПЬЕРФОН Благодаря сведениям, полученным от Арамиса, д'Артаньян, помнивший, что истинная фамилия Портоса была дю Валлон, узнал теперь, что по назва- нию поместья, которым он владел, он именуется еще де Брасье и что из за этого поместья он вел процесс с нуайонским епископом. Следовательно, искать его надо было в окрестностях Нуайона, иначе го- воря, на границе Иль де Франса и Пикардии. Свой маршрут д'Артаньян выработал немедленно. Оп отправится в Даммар- тен, где сходятся две дороги: одна ведет в Суассон, другая - в Компьен; тут он наведет справки об имении Брасье и, смотря по указанию, поедет прямо или свернет влево. Планше, который еще не совсем успокоился относительно исхода своей проделки, объявил, что последует за д'Артаньяном на край света, все рав- но, поедет ли тот прямо или свернет влево Он упросил только своего бари- на выехать вечером, так как темнота обеспечивала ему большую безопас- ность. Д'Артаньян посоветовал ему предупредить жену, чтобы успокоить ее, по крайней мере, относительно своей участи, но проницательный Планше уверенно ответил, что жена его не умрет от беспокойства, если не будет знать об его местонахождении, тогда как оп, Планше, напротив, зная не- воздержанность ее языка, непременно умрет от беспокойства, если только она будет знать, где он находится. Эти доводы показались д'Артаньяну настолько вески - ми, что он больше не настаивал, и в восьмом часу вечера, когда туман на улицах начал сгу- щаться, вышел из гостиницы "Козочка" и в сопровождении Планше выехал из столицы через заставу Сен-Дени. В полночь оба путешественника были в Даммартене. Было слишком поздно, чтобы наводить справки Хозяин постоялого двора "Знак креста" уже спал. Д'Артаньян отложил расспросы до завтра. Наутро он велел позвать трактирщика. Это был один из тех хитрых нор- мандцев, которые не говорят ни да, ни нет и полагают, что уронят себя в глазах собеседника, ответив без уверток на заданный вопрос. Поняв только, что нужно ехать прямо, д'Артаньян пустился в путь согласно этому неточному указанию. В девять часов утра он прибыл в Нантеиль и остано- вился там, чтобы позавтракать. На этот раз трактирщик был откровенный и славный пикардиец. Признав в Планше земляка, он без лишних проволочек дал ему нужные разъяснения. По- местье Брасье находилось в нескольких милях от Вилле-Котре. Д'Артаньян знал Вилле Котре, так как два-три раза сопровождал туда двор. Вилле Котре было в ту пору одной из королевских резиденций. Он направился в этот город и остановился, как бывало, в гостинице "Золотой дельфин". Тут он получил исчерпывающие сведения. Он узнал, что поместье Брасье было расположено в четырех милях от города, по что Портоса нужно было искать вовсе не там. Портос действительно вел тяжбу с нуайонским епископом за поместье Пьерфоп, граничащее с его землями, утомленный судебной волокитой, в ко- торой он ровно ничего не понимал, оп, чтобы покончить с ней, просто ку- пил Пьерфоп и таким-то путем к своим двум прежним фамилиям прибавил еще третью Он именовался теперь дю Валлон де Брасье де Пьерфон и жил в своем новом имении. За отсутствием другой славы Портос, очевидно, метил в маркизы Караба- сы. Приходилось опять пережидать до завтра. Лошади сделали за день десять миль и очень устали. Правда, можно было взять других, по предстояло ехать лесом, а Планше, как нам известно, не любил лесов ночью. Была и другая вещь, которую не любил Планше, а именно - пускаться в путь натощак: поэтому, проснувшись поутру, д'Артаньян нашел на столе го- товый завтрак. Трудно было сердиться на такое внимание, и д'Артаньян сел за стол. Нечего и говорить, что Планше, вернувшись к былым обязанностям, вернул себе прежнее смирение; поэтому доедать остатки со стола д'Ар- таньяна он стыдился не больше, чем г-жа де Мотвиль или г-жа де Фаржи, доедавшие блюда со стола Анны Австрийской. Выехать поэтому удалось только около восьми часов утра. Ошибиться бы- ло невозможно: следовало ехать но дороге, ведущей из Вилле-Котре в Компьен, и, миновав лес, свернуть направо. Стояло прекрасное весеннее утро; птицы пели на высоких деревьях, и солнечный свет на лесных прогалинах казался завесой золотистой кисеи. Кое-где солнечные лучи с трудом пробивались сквозь плотный свод лист- вы, и во мраке тонули стволы старых дубов, на которые карабкались, зави- дев путешественников, проворные белки. Вся природа в это раннее утро ды- шала радующим сердце ароматом травы, цветов И листьев. Д'Артаньян, кото- рому надоел смрад Парижа, находил, что человек, который носит имена трех поместий, нанизанные одно на другое, может быть вполне счастлив в подоб- ном раю. И он подумал, покачав головой: "Будь я на месте Портоса и сде- лай мне д'Артаньян предложение, которое я собираюсь сделать Портосу, уже понятно, что бы я ответил д'Артаньяну". А Планше не думал ничего: он переваривал свой завтрак. На опушке леса д'Артаньян увидел указанную ему дорогу, а в конце до- роги башни огромного феодального замка. - Ого, - проворчал он, - этот замок, кажется, принадлежал старшей ветви рода герцогов Орлеанских. Уж не вошел ли Портос в сделку с герцо- гом де Лонгвилем? - Ай да поместье, сударь! Хорошо управляется! - сказал Планше. - И если оно принадлежит господину Портосу, то его можно поздравить. - Не вздумай только, черт побери, назвать его Портосом, - сказал д'Артаньян, - или даже дю Валлоном. Называй его де Брасье или де Пьер- фон. Ты погубишь все ваше дело. По мере приближения к замку, который привлек их внимание, д'Артаньян стал убеждаться, что тут не может жить его друг. Башни, хотя и прочные, как вчера выстроенные, были пробиты и разворочены, точно какой-то вели- кан изрубил их топором. Доехав до конца дороги, д'Артаньян увидел у своих ног чудесную доли- ну, в глубине которой дремало небольшое прелестное озеро, окруженное разбросанными там и сям домами с соломенными и черепичными крышами; ка- залось, они почтительно признавали своим сюзереном стоявший тут же кра- сивый замок, построенный в начале царствования Генриха IV и украшенный флюгерами с гербом владельца. На этот раз д'Артаньян не усомнился, что он перед жилищем Портоса. Дорога вела прямо к красивому замку, который рядом со своим предком на горе напоминал современного щеголя рядом с закованным в железо рыца- рем времени Карла VII. Д'Артаньян пустил лошадь рысью. Планше поторапли- вал своего скакуна, стараясь не отстать от хозяина. Через десять минут д'Артаньян въехал в аллею, обсаженную прекрасными тополями и упиравшуюся в железную решетку с позолоченными остриями и пе- рекладинами. Посреди этой аллеи какой-то господин весь в зеленом и раз- золоченный, как решетка, сидел верхом на толстом низком жеребце. Справа и слева от него вытянулись два лакея в ливреях с позументами на всех швах; поодаль толпой стояли почтительные крестьяне. "Уж не владетельный ли это господин дю Валлон де Брасье де Пьерфон? - сказал про себя д'Артаньян. - Бог мой, как он съежился с тех пор, как перестал называться Портосом". - Это не может быть он, - сказал Планше, отвечая на мысль д'Ар- таньяна. - В господине Портосе шесть футов росту, а в этом и пяти не на- берется. - Однако этому господину очень низко кланяются. Сказав это, д'Артаньян двинулся по направлению к жеребцу, лакеям и важному господину. Чем ближе он подъезжал, тем более ему казалось, что он узнает черты его лица. - Господи Иисусе! - воскликнул Планше, который тоже как будто признал его. - Сударь, неужели это он? При этом восклицании человек на коне медленно и весьма величаво обер- нулся, и путешественники увидели во всем блеске круглые глаза, румяную рожу и блаженную улыбку Мушкетона. И точно, это был Мушкетон, жирный, пышущий здоровьем и довольством. Узнав д'Артаньяна, он - не то что этот лицемер Базен - поспешно слез со своего жеребца и с обнаженной головой пошел навстречу офицеру. И почти- тельная толпа круто повернулась к новому светилу, затмившему прежнее. - Господин д'Артаньян! Господин д'Артаньян! - вырвалось из толстых щек Мушкетона, захлебывавшегося от радости. - Господин д'Артаньян! Ах, какая радость для моего господина и хозяина дю Валлона де Брасье до Пьерфона! - Милейший Мушкетон! Так твой господин здесь? - Вы в его владениях. - Но какой же ты нарядный, жирный, цветущий! - продолжал д'Артаньян, без устали перечисляя перемены, происшедшие под влиянием благоденствия в некогда голодном парне. - Да, да, слава богу, сударь, - ответил Мушкетон, - я чувствую себя недурно. - Что же ты ничего не скажешь своему другу Планше? - Планше, друг мой Планше, ты ли это? - вскричал Мушкетон, с распрос- тертыми объятиями и со слезами на глазах бросаясь к Планше. - Я самый, - ответил благоразумный Планше, - я хотел только прове- рить, не заважничал ли ты. - Важничать перед старым другом! Нет, Планше, никогда! Ты этого и сам не думаешь, или плохо ты знаешь Мушкетона. - Ну и хорошо! - сказал Планше, соскочив с лошади и, в свою очередь, обнимая Мушкетона. Ты не то что эта каналья Базен, продержавший меня два часа в сарае и даже не подавший вида, что он знаком со мной. И Планше с Мушкетоном расцеловались с чувством, весьма растрогавшим присутствующих, решивших, ввиду высокого положения Мушкетона, что Планше какой-нибудь переодетый вельможа. - А теперь, сударь, - сказал Мушкетон, освободившись от объятий План- ше, безуспешно пытавшегося сомкнуть руки на спине своего друга, - а те- перь, сударь, позвольте мне вас покинуть, так как я не хочу, чтобы мой барин узнал о вашем приезде от кого-либо, кроме меня; он не простит мне, что я допустил опередить себя. - Старый друг! - сказал д'Артаньян, избегая называть Портоса и старым и новым именем. - Так он еще не забыл меня? - Забыть? Это ему-то? - воскликнул Мушкетон. - Да не проходило дня, чтобы мы не ожидали известия о вашем назначении маршалом либо вместо господина до Гассиона, либо вместо господина де Бассомпьера. На губах д'Артаньяна промелькнула одна из тех редких грустных улыбок, что остались в глубине его сердца как след разочарований молодости. - А вы, мужичье, - продолжал Мушкетон, - оставайтесь при его сия- тельстве графе д'Артаньяне и постарайтесь как можно лучше служить ему, пока я съезжу доложить монсеньеру о его приезде. И, взобравшись при помощи двух сердобольных душ на своего дородного коня, в то время как более расторопный Планше вскочил без чужой помощи на своего, Мушкетон поскакал по лужайке мелким галопом, свидетельство- вавшим более о прочности спины, чем о быстроте ног его скакуна. - Вот хорошее начало! - сказал д'Артаньян. - Здесь нет ни тайн, ни притворства, ни политики; здесь смеются во все горло, плачут от радости, у "всех лица в аршин шириной. Право, мне кажется, что сама природа справляет праздник, что деревья, вместо листьев и цветов, убраны зелены- ми и розовыми ленточками. - А мне, - сказал Планше, - кажется, что я отсюда чую восхитительней- ший запах жаркого и вижу почетный караул поварят, выстроившихся нам навстречу. Ах, сударь, уж и повар должен быть у господина де Пьерфона: он ведь любил хорошо покушать еще тогда, когда именовался всего-навсего Портосом. - Стой, - сказал д'Артаньян, - ты меня пугаешь! Если действительность соответствует внешним признакам, я пропал. Такой счастливый человек ни- когда не отступится от своего счастья, и меня ждет неудача, как у Арами- са.

    XIII

    КАК Д'АРТАНЬЯН, ВСТРЕТИВШИСЬ С ПОРТОСОМ, УБЕДИЛСЯ, ЧТО НЕ В ДЕНЬГАХ СЧАСТЬЕ Д'Артаньян въехал за решетку и очутился перед замком. Едва он соско- чил с лошади, как какой-то великан появился на крыльце. Следует отдать должное д'Артаньяну: независимо от всяких эгоистических соображений, сердце его радостно забилось при виде высокой фигуры и воинственного ли- ца, сразу напомнившего ему, какой это храбрый и добрый человек. Он взбежал на крыльцо и бросился в объятия Портоса; вся челядь, выст- роившаяся кружком на почтительном расстоянии, смотрела на них с любо- пытством. Мушкетон в первом ряду утирал себе глаза. Бедняга не переста- вал плакать с той минуты, как узнал д'Артаньяна и Планше. Портос взял приятеля за руку. - Ах, как я рад опять вас видеть, дорогой д'Артаньян! - воскликнул он (теперь вместо баритона он говорил басом). - Вы, значит, меня не забыли. - Забыть вас? Ах, дорогой дю Валлон, можно ли забыть лучшие дни моло- дости, и своих верных друзей, и пережитые вместе опасности. Увидя вас, я припомнил каждый миг нашей былой дружбы. - Да, да, - сказал Портос, подкручивая усы и стараясь придать им прежний щегольской вид, который они утратили за время его затворничест- ва. - Да, славные дела совершали мы в свое время, - было над чем поло- мать голову бедному кардиналу. И он тяжело вздохнул. Д'Артаньян взглянул на него. - Во всяком случае, - продолжал томно Портос, - добро пожаловать, до- рогой друг, вы меня развлечете. Мы затравим завтра зайца в моих превос- ходных полях или косулю в моих великолепных лесах. Мои четыре борзые слывут самыми легкими в наших краях, а гончие у меня такие, что равных им не найти на двадцать миль в окружности. И Портос вздохнул второй раз. "Ого! - подумал Д'Артаньян. - Неужели мой приятель не так счастлив, как кажется?" - Но прежде всего, - ответил он, - вы представите меня госпоже дю Валлон, потому что я помню любезное приглашение, которое вы мне прислали и в котором она соблаговолила приписать несколько строк. Третий вздох Портоса. - Я потерял госпожу дю Валлон два года тому назад и до сих пор скорб- лю об этом. Потому-то я и уехал из моего замка Валлон, близ Корбея, и поселился в Брасье, а из-за этого переезда в конце концов прикупил вот это именье. Бедная госпожа дю Валлон! - продолжал Портос, делая унылую мину. - У нее был не очень покладистый характер, но под конец она все же примирилась с моими привычками и вкусами. - Значит, вы богаты и свободны? - сказал Д'Артаньян. - Увы, - ответил Портос, я вдовец, и у меня сорок тысяч дохода. Пой- демте завтракать. Хотите? - И очень, - ответил Д'Артаньян. - Утренний воздух возбудил мой аппе- тит. - Да, - заметил Портос, - у меня превосходный воздух. Они вошли в замок. Внутри все сверху донизу сияло позолотой: золоче- ные карнизы, золоченая резьба, золоченая мебель. Накрытый стол ожидал их. - Вот видите, - сказал Портос, - так у меня всегда. - Черт возьми, я восхищен! Такого стола и у короля не бывает. - Да, я слышал, что Мазарини его очень скверно кормит. Отведайте кот- лет, милый Д'Артаньян. Из собственной баранины. - У вас очень нежные бараны, могу вас поздравить. - Да, они откармливаются на моих превосходных лугах. - Дайте мне еще. - Нет, попробуйте лучше зайца. Я убил его вчера в одном из моих запо- ведников. - Черт! Как вкусно! Да вы кормите ваших зайцев, верно, одной богоро- дичной травкой! - А как вам нравится мое вино? Не правда ли, приятное? - Оно превосходно. - А тем не менее это местное. - В самом деле? - Да, небольшой виноградничек на южном склоне горы: он дает двадцать мюидов. - Великолепный сбор. Портос вздохнул в пятый раз. Д'Артаньян считал вздохи Портоса. - Но послушайте наконец, - сказал он, желая разрешить эту загадку, - можно подумать, друг мой, что вас что-то печалит? Уж не больны ли вы? Разве здоровье... - Превосходно, мой друг, лучше, чем когда-либо: я убью быка ударом кулака. - Значит, семейные огорчения?.. - Семейные? К счастью, у меня нет семьи. - Чем же тогда вызваны ваши вздохи? - Я буду откровенен с вами, мой друг, - сказал Портос. - Я несчаст- лив. - Вы несчастливы, Портос? Вы, владеющий замками, лугами, холмами, ле- сами, - вы, имеющий, наконец, сорок тысяч ливров доходу, вы несчастливы? - Дорогой мой, - отвечал Портос, - правда, у меня все есть, но я оди- нок среди всего этого. - А, понимаю: вы окружены нищими, знаться с которыми для вас унизи- тельно... Портос слегка побледнел и осушил огромный стакан вина со своего ви- ноградника. - Нет, не то, - сказал он, - скорее наоборот. Эти мелкопоместные дво- рянчики, которые все имеют кой-какие титулы и считают себя потомками Фа- рамонда, Карла Великого или по меньшей мере Гуго Капета. Так как я был новоприбывший, я должен был первый к ним ехать, вначале я так и делал; но вы знаете, мой милый, госпожа дю Валлон... (здесь Портос словно по- перхнулся) госпожа дю Валлон была сомнительная дворянка. Первый раз она была замужем, - мне кажется, Д'Артаньян, вам это известно, - за стряп- чим; это, по их мнению, было отвратительно. Они так и выразились: "отв- ратительно". Вы понимаете, за такое выражение можно убить тридцать тысяч человек. Я убил двоих; это заставило остальных замолчать, но не принесло мне их дружбы. Так что теперь я лишен всякого общества; живу один, ску- чаю, дохну с тоски. Д'Артаньян улыбнулся; он знал теперь слабое место в готовил удар. - Но в конце концов, - сказал он, - вы же сами дворянин и женитьба не отняла у вас дворянства. - Да, но, понимаете, я не принадлежу к исторической знати, как, нап- ример, Куси, довольствовавшиеся титулом "сир", или Роганы, которые не хотели быть герцогами; я вынужден уступать этим людям, которые все графы и виконты; в церкви, на всех церемониях, всюду они пользуются преиму- ществами передо мною, и я ничего с этим не могу поделать. Ах, если б только я был... - Барон, не так ли? - окончил Д'Артаньян фразу приятеля. - Ах! - воскликнул Портос, просияв. - Ах, если б я был барон! "Отлично, - подумал Д'Артаньян, - тут успех обеспечен". - А знаете, дорогой друг, - сказал он Портосу, - этот-то титул, кото- рого вы так желаете, я и привез вам сегодня. Портос подпрыгнул так, что все кругом затряслось; две-три бутылки, потеряв равновесие, скатились со стола и разбились. Мушкетон прибежал на шум, и в дверях появился Планше с набитым ртом и салфеткой в руках. - Вы меня звали, монсеньер? - спросил Мушкетон. Портос сделал знак Мушкетону подобрать осколки стекла. - Я рад видеть, - сказал Д'Артаньян, - что этот славный малый по-прежнему при вас. - Он мой управляющий, - ответил Портос. - Он умеет-таки обделывать свои делишки, этот мошенник, сразу видно, - сказал он громко, - но, - прибавил он, понижая голос, - он мне предан и не покинет меня ни за что на свете. "И притом зовет тебя монсеньером", - подумал д'Артаньян. - Можете идти, Мустон, - сказал Портос. - Вы сказали Мустон? Ах, да, понимаю, сокращенное имя, Мушкетон - это слишком длинно! - Да, и к тому же от этого имени за целую милю пахнет казармой. Одна- ко мы говорили о деле, когда вошел этот дуралей. - Да, - сказал Д'Артаньян. - Но отложим разговор до другого времени, а то ваши люди могут что-нибудь пронюхать: быть может, тут есть шпионы. Вы понимаете, Портос, это дело важное. - Черт побери! - проговорил Портос. - Что ж, пойдемте прогуляться по парку, для пищеварения. - С удовольствием, - сказал д'Артаньян. Так как плотный завтрак подошел к концу, они отправились осматривать великолепный сад. Каштановые и липовые аллеи окружали участок, по край- ней мере, десятин в тридцать. В садках, обсаженных частой живой изго- родью, резвились кролики, играя в высокой траве. - Честное слово, - сказал д'Артаньян, - парк у вас так же великоле- пен, как и все остальное; а если у вас в прудах столько же рыбы, сколько кроликов в садках, то вы должны быть счастливейшим человеком в мире, разке что вы разлюбили охоту и не сумели пристраститься к рыбной ловле. - Рыбу ловить, мой друг, я предоставляю Мушкетону: это мужицкое удо- вольствие. Охотой же я иногда занимаюсь, другими словами, когда я ску- чаю, то сажусь здесь на мраморной скамейке, приказываю подать мне ружье, привести Гредине - это моя любимая охотничья собака - и стреляю кроли- ков. - Это очень весело, - сказал д'Артаньян. - Да, - ответил со вздохом Портос, - это очень весело. Д'Артаньян уже перестал считать вздохи Портоса. - Потом, - прибавил Портос, - Гредине их отыскивает и сам относит к повару: он хорошо выдрессирован. - Какой чудесный пес! - сказал д'Артаньян. - Но оставим Гредине, - продолжал Портос. - Если хотите, я вам его подарю, он мне уже надоел; вернемтесь теперь к нашему делу. - Извольте, - сказал д'Артаньян. - Но, дорогой друг, чтобы вы не мог- ли потом упрекнуть меня в вероломстве, я вас предупреждаю, что вам при- дется совершенно изменить образ жизни. - Как так? - Снова надеть боевое снаряжение, подпоясать шпагу, подвергаться опасностям, оставляя подчас в пути куски своей шкуры, - словом, зажить прежнею жизнью, понимаете? - Ах, черт возьми! - пробормотал Портос. - Да, я понимаю, что вы избаловались, милый друг; вы отрастили брюш- ко, рука утратила прежнюю гибкость, которую, бывало, вы не раз доказыва- ли гвардейцам кардинала. - Ну, рука-то еще не плоха, клянусь вам, - сказал Портос, показывая свою ручищу, похожую на баранью лопатку. - Значит, мы будем воевать? - Ну, разумеется. - А с кем? - Вы следите за политикой, мой друг? - Я? И не думаю. - Тем лучше. Словом, вы за кого: за Мазарини или за принцев? - Я просто ни за кого. - Иными словами, вы за нас? Тем лучше, Портос, это выгоднее всего. Итак, мой милый, я вам скажу: я приехал от кардинала. Это слово оказало такое действие на Портоса, как будто был все еще 1640 год и речь шла о настоящем кардинале. - Ого! Что же угодно от меня его преосвященству? - Его преосвященство желает, чтоб вы поступили к нему на службу. - А кто сказал ему обо мне? - Рошфор. Помните? - Еще бы, черт возьми! Тот самый, что, бывало, так досаждал нам, по чьей милости нам пришлось столько гонять по проезжим дорогам! Тот, кого вы трижды угостили шпагой, и ему, можно сказать, не зря досталось! - Но знаете ли вы, что он стал нашим другом? - спросил д'Артаньян. - Нет, не знал. Он, видно, незлопамятен... - Вы ошибаетесь, Портос, - возразил д'Артаньян, - это я незлопамятен. Портос не совсем понял эти слова, но, как мы знаем, он не отличался сообразительностью. - Так вы говорите, - продолжал он, - что граф Рошфор говорил обо мне кардиналу? - Да, а затем королева. - Королева? - Чтобы внушить нам доверие к нему, она даже дала ему знаменитый ал- маз, помните, который я продал господину Дезэссару и который, не знаю каким образом, снова очутился в ее руках. - Но мне кажется, - заметил Портос со свойственным ему неуклюжим здравомыслием, - она бы лучше сделала, если б возвратила его вам. - Я тоже так думаю, - ответил д'Артаньян. - Но что поделаешь, у коро- лей и королев бывают иногда странные причуды. А так как в конце концов в их власти богатство и почести и от них исходят деньги и титулы, то и пи- таешь к ним преданность. - Да, питаешь к ним преданность... - повторил Портос. - Значит, в настоящую минуту вы преданы?.. - Королю, королеве и кардиналу. Более того, я поручился и за вас. - И вы говорите, что заключили некоторые условия относительно меня? - Блестящие, мой дорогой, блестящие. Прежде всего, у вас есть деньги, не так ли? Сорок тысяч ливров дохода, сказали вы? Портос вдруг встревожился. - Ну, милый мой, - сказал он, - лишних денег ни у кого не бывает. Наследство госпожи дю Валлон несколько запутано, а я не мастер вести тяжбы, так что и сам перебиваюсь, как могу. "Он боится, что я приехал просить у него взаймы", - подумал д'Ар- таньян. - Ах, мой друг, - сказал он громко, - тем лучше, если у вас заминка в делах. - Почему: тем лучше? - спросил Портос. - Да потому, что его преосвященство даст вам все: земли, деньги, ти- тулы. - А-а-а! - протянул Портос, вытаращив глаза при последнем слове д'Ар- таньяна. - При прежнем кардинале, - продолжал д'Артаньян, - мы не умели пользоваться случаем, а ведь была возможность. Я говорю не о вас: у вас сорок тысяч доходу, и вы, по-моему, счастливейший человек на свете... Портос вздохнул. - Но тем не менее, - продолжал д'Артаньян, - несмотря на ваши сорок тысяч ливров доходу, а может быть, именно в силу этих сорока тысяч лив- ров, мне кажется, что маленькая коронка на дверцах вашей кареты выгляде- ла бы очень недурно, а? - Ну разумеется. - Так вот, друг мой, заслужите ее: она на конце вашей шпаги. Мы не повредим друг другу. Ваша цель - титул, моя - деньги... Мне бы только заработать достаточно, чтобы восстановить Артаньян, пришедший в упадок с тех пор, как мои предки разорились на крестовых походах, да прикупить по соседству акров тридцать земли, - больше мне не нужно. Я поселюсь там и спокойно умру. - А я, - сказал Портос, - хотел бы быть бароном. - Вы им будете. - А о других наших друзьях вы тоже вспомнили? - спросил Портос. - Конечно. Я виделся с Арамисом. - А ему чего хочется? Быть епископом? - Представьте себе, - ответил д'Артаньян, не желавший разочаровывать Портоса, - что Арамис стал монахом и иезуитом и живет как медведь; он отрекся от всего земного и помышляет только о спасении души. Мои предло- жения не могли поколебать его. - Тем хуже! - сказал Портос. - Он был человек с головой. А Атос? - Я еще не видался с ним, но поеду к нему от вас. Не знаете ли, где его искать? - Близ Блуа, в маленьком именьице, которое он унаследовал от како- го-то родственника. - А как оно называется? - Бражелон. Представьте себе, друг мой, Атос, который и так родовит, как император, вдруг еще наследует землю, дающую право на графский ти- тул! Ну на что ему эти графства? Графство де Ла Фер, графство де Браже- лон! - Тем более что у него нет детей, - сказал д'Артаньян. - Гм, я слыхал, что он усыновил одного молодого человека, который очень похож на него лицом. - Атос, наш Атос, который был добродетелен, как Сципион! Вы с ним ви- делись? - Нет. - Ну, так я завтра же повидаюсь с ним и расскажу о вас. Боюсь только, - но это между нами, - что из-за своей несчастной слабости к вину он состарился и опустился. - Да, правда, он много пил. - К тому же он старше нас всех, - заметил д'Артаньян. - Всего несколькими годами; важная осанка очень его старила. - Да, это верно. Итак, если Атос будет с нами - великолепно; ну, а если не будет, мы и без него обойдемся. Мы и вдвоем стоим целой дюжины. - Да, - сказал Портос, улыбаясь при воспоминании о своих былых подви- гах, - но вчетвером мы стоили бы тридцати шести; тем более что дело бу- дет не из легких, судя по вашим словам. - Не легкое для новичка, но не для нас. - А сколько оно продлится? - Пожалуй, хватит года на три, на четыре, черт возьми! - Драться будем много? - Надеюсь. - Тем лучше в конце концов, тем лучше! - восклицал Портос. - Вы представить себе не можете, как мне с той поры, что я сижу здесь, хочет- ся размять кости! Иной раз, в воскресенье, после церкви, я скачу на коне по полям и лугам моих соседей в чаянии какой-нибудь доброй стычки, так как чувствую, что она мне необходима; но ничего не случается, мой милый. То ли меня уважают, то ли боятся, что более вероятно. Мне позволяют вы- таптывать с собаками поля люцерны, позволяют над всеми издеваться, и я возвращаюсь, скучая еще больше, вот и все. Скажите мне, по крайней мере, теперь в Париже уже не так преследуют за поединки? - Ну, мой милый, тут все обстоит прекрасно. Нет никаких эдиктов, ни кардинальской гвардии, ни Жюссака и ему подобных сыщиков, ничего. Под любым фонарем, в трактире, где угодно: "Вы фрондер?" - вынимаешь шпагу, и готово. Гиз убил Колиньи посреди Королевской площади, и ничего - сош- ло. - Вот это славно! - сказал Портос. - А затем, в скором времени, - продолжал д'Артаньян, - у нас будут битвы по всем правилам, с пушками, с пожарами, - все что душе угодно. - Тогда я согласен. - Даете мне слово? - Да, решено! Я буду колотить за Мазарини направо и налево. Но... - Что "но"? - Пусть он сделает меня бароном. - Э, черт возьми! Да это уж решено заранее. Я вам сказал и повторяю, что ручаюсь за ваше баронство. Получив это обещание, Портос, который никогда не сомневался в слове своего друга, повернул с ним обратно в замок.

    XIV

    ПОКАЗЫВАЮЩАЯ, ЧТО ЕСЛИ ПОРТОС БЫЛ НЕДОВОЛЕН СВОЕЙ УЧАСТЬЮ, ТО МУШКЕ- ТОН БЫЛ СОВЕРШЕННО УДОВЛЕТВОРЕН СВОЕЮ На обратном пути к замку Портос был погружен в мечты о своем будущем баронстве, а д'Артаньян размышлял о жалкой природе человека, всегда не- довольного тем, что у него есть, и постоянно стремящегося к тому, чего у него нет. Д'Артаньян, будь он на месте Портоса, счел бы себя счастливей- шим человеком на свете. А чего недоставало для счастья Портосу? Пяти букв, которые он имел бы право писать впереди всех своих имен и фамилий, да еще коронки, нарисованной на дверцах кареты. "Видно, суждено мне, - подумал д'Артаньян, - всю жизнь глядеть напра- во и налево и так и не увидеть ни разу вполне счастливого лица". Но не успел он сделать этот философский вывод, как судьба словно за- хотела опровергнуть его. Едва расставшись с Портосом, ушедшим отдать кой-какие приказания своему повару, д'Артаньян заметил, что к нему приб- лижается Мушкетон. Лицо доброго малого, если не считать легкого волне- ния, которое, подобно летнему облачку, не столько омрачало его, сколько чуть-чуть затуманивало, казалось лицом вполне счастливого человека. "Вот то, чего я искал, - подумал д'Артаньян. - Но, увы, бедняга не знает, зачем я приехал". Мушкетон остановился на приличном расстоянии. Д'Артаньян сел на скамью и знаком подозвал его к себе. - Сударь, - сказал Мушкетон, воспользовавшись позволением, - я хочу вас попросить об одной милости. - Говори, мой друг, - сказал д'Артаньян. - Я не смею, я боюсь, как бы вы не подумали, что благоденствие испор- тило меня. - Значит, ты счастлив, мой друг? - спросил д'Артаньян. - Так счастлив, как только возможно, и все же в ваших силах сделать меня еще счастливее. - Что ж! Говори. Если дело зависит только от меня, то считай, что оно уже сделано. - О, сударь, оно зависит только от вас! - Я жду. - Сударь, милость, о которой я вас прошу, заключается в том, чтоб вы называли меня не Мушкетоном, а Мустоном. С тех пор как я имею честь сос- тоять управляющим его милости, я ношу это имя, как более достойное и внушающее почтение моим подчиненным. Вы сами знаете, сударь, как необхо- дима субординация для челяди. Д'Артаньян улыбнулся: Портос удлинял свою фамилию, Мушкетон укорачи- вал свою. - Так как же, сударь? - спросил, трепеща, Мушкетон. - Ну, конечно, мой милый Мустон, конечно, - ответил Д'Артаньян. - Будь покоен, я не забуду твоей просьбы и, если тебе угодно, даже не буду впредь говорить тебе "ты". - О! - воскликнул, покраснев от радости, Мушкетон. - Если вы окажете мне такую честь, сударь, я буду вам признателен всю жизнь. Но, может быть, я прошу уж слишком многого? "Увы, - подумал Д'Артаньян. - Это совсем мало по сравнению с теми не- ожиданными напастями, которые я навлеку на беднягу, встретившего меня так сердечно!" - А вы долго пробудете у нас, сударь? - спросил Мушкетон. Лицо его, обретя прежнюю безмятежность, расцвело опять, как пион. - Я уезжаю завтра, мой друг, - ответил Д'Артаньян. - Ах, сударь, неужели вы приехали только для того, чтобы огорчить нас? - Боюсь, что так, - произнес Д'Артаньян совсем тихо, и отступавший с низкими поклонами Мушкетон его не расслышал. Раскаяние терзало д'Артаньяна, несмотря на то что сердце его изрядно очерствело. Он не сожалел о том, что увлек Портоса на путь, опасный для его жизни и благополучия, ибо Портос охотно рискнул бы всем этим ради баронского титула, о котором мечтал пятнадцать лет; но Мушкетон-то желал только од- ного: чтобы его звали Мустоном; так не жестоко ли было отрывать его от блаженной и сытой жизни? Д'Артаньян раздумывал об этом, когда вернулся Портос. - За стол, - сказал Портос. - Как за стол? - спросил д'Артаньян. - Который же теперь час? - Уже второй, мой милый. - Ваше обиталище, Портос, просто рай: здесь забываешь о времени. Я следую за вами, хоть я и не голоден. - Идем, идем. Если не всегда можно есть, то пить всегда можно; это один из принципов бедняги Атоса, и в его правоте я убедился с тех пор, как начал скучать. Д'Артаньян, который, как истый гасконец, был по натуре весьма умерен, по-видимому, не очень верил в правильность аксиомы Атоса; все-таки он старался по мере сил не отставать от хозяина дома. Однако, глядя, как ест Портос, и сам усердно прихлебывая вино, Д'Ар- таньян не мог отделаться от мысли о Мушкетоне, тем более что Мушкетон, не прислуживая сам за столом, что при нынешнем положении было бы ниже его достоинства, то и дело появлялся у дверей и выказывал свою благодар- ность д'Артаньяну, посылая им вина самые лучшие и самые выдержанные. Поэтому, когда за десертом Портос по знаку д'Артаньяна отпустил лаке- ев и друзья остались вдвоем, д'Артаньян обратился к Портосу: - А кто же будет вас сопровождать в поход, Портос? - Конечно же, Мустон, - ответил спокойно Портос. Д'Артаньян был поражен. Ему уже представилось, как переходит в скорб- ную гримасу радушная улыбка управителя. - А ведь Мустон, - сказал Д'Артаньян, - уже не первой молодости, мой милый; к тому же он разжирел и, может быть, утратил навык к боевой служ- бе. - Я знаю, но я привык к нему. Да, впрочем, он и сам не захочет поки- нуть меня: он слишком меня любит. "О, слепое самолюбие!" - подумал Д'Артаньян. - Но ведь и у вас самого, кажется, служит все тот же лакей: этот доб- рый, храбрый, сметливый... как бишь его зовут? - Планше. Да, он снова у меня, но теперь он больше не лакей. - А кто же? - На свои тысячу шестьсот ливров, - помните, те деньги, которые он заработал при осаде Ла-Рошели, доставив письмо лорду Винтеру, - он отк- рыл лавочку на улице Менял и стал кондитером. - Так он кондитер на улице Менял? Зачем же он у вас служит? - Он немножко напроказил и боится неприятностей. И мушкетер рассказал своему другу, как он встретил Планше. - Да, милый мой, - сказал Портос, - что, если б ктонибудь сказал вам в былое время, что Планше спасет Рошфора, а вы потом укроете его от преследования? - Я не поверил бы. Но что поделаешь? События меняют человека. - Совершенно верно, - согласился Портос, - но что не меняется или, вернее, что меняется к лучшему - это вино. Отведайте-ка испанское, кото- рое так ценил наш друг Атос: это херес. В эту минуту управитель вошел за приказаниями относительно завтрашне- го меню, а также предполагаемой охоты. - Скажи-ка, Мустон, - спросил Портос, - мое оружие в порядке? Д'Артаньян забарабанил по столу пальцами, чтобы скрыть свое смущение. - Ваше оружие, монсеньер? - спросил Мушкетон. - Какое оружие? - Да мои доспехи, черт возьми! - Какие доспехи? - Боевые доспехи. - Да, монсеньер, - я так думаю, по крайней мере. - Осмотри их завтра и, если понадобится, вели почистить. Какая лошадь у меня самая резвая? - Вулкан. - А самая выносливая? - Баярд. - А ты какую больше всего любишь? - Я люблю Рюсто, монсеньер, это славная лошадка, мы с ней прекрасно ладим. - Она вынослива, не правда ли? - Помесь нормандской породы с мекленбургской. Может бежать день и ночь без передышки. - Как раз то, что нам нужно. Ты приготовишь к походу этих трех лоша- дей и вычистишь или велишь вычистить мое оружие; да пистолеты для себя и охотничий нож. - Значит, мы отправляемся путешествовать? - тревожно спросил Мушке- тон. Д'Артаньян, выстукивавший до сих пор неопределенные аккорды, забара- банил марш. - Получше того, Мустон! - ответил Портос. - Мы едем в поход, сударь? - спросил управитель, и розы на его лице сменились лилиями. - Мы опять поступаем на военную службу, Мустон! - ответил Портос, стараясь лихо закрутить усы и придать им воинственный вид, от которого они давно отвыкли. Едва раздались эти слова, как Мушкетон затрепетал; его толстые с красноватыми прожилками щеки дрожали. Он взглянул на д'Артаньяна с таким невыразимо грустным упреком, что офицер не мог вынести этого без волне- ния. Потом он пошатнулся и сдавленным голосом спросил: - На службу? На службу в королевской армии? - И да и нет. Мы будем опять сражаться, искать всяких приключений - словом, будем вести прежнюю жизнь. Последние слова как громом поразили Мушкетона. Именно эта самая ужас- ная "прежняя жизнь" и делала "теперешнюю" столь приятной. - О, господи! Что я слышу? - воскликнул Мушкетон, бросая еще более умоляющий взгляд на д'Артаньяна. - Что делать, мой милый Мустон! - сказал д'Артаньян. - Значит, судьба... Несмотря на то что д'Артаньян постарался не назвать его на "ты" и вы- говорил его имя так, как хотелось Мушкетону, тот все же почувствовал удар, и удар был столь ужасен, что он вышел, забыв от волнения затворить двери. - Славный Мушкетон! Он сам не свой от радости, - сказал Портос топом, которым Дон-Кихот, вероятно, поощрял Санчо седлать своего Серого для последнего похода. Оставшись одни, друзья заговорили о будущем и принялись строить воз- душные замки. От славного винца Мушкетона д'Артаньяну уже мерещились груды сверкающих червонцев и пистолей, а Портосу - голубая лента и гер- цогская мантия. Во всяком случае, они оба дремали за столом, когда слуги пришли, чтобы пригласить их лечь в постель. На следующее утро, однако, д'Артаньян несколько утешил Мушкетона, объявив ему, что война, по всей вероятности, будет все время вестись в самом Париже и поблизости от замка Валлон, расположенного в окрестностях Корбея, или же около Брасье, лежащего близ Мелена, а также возле Пьерфо- на, находящегося между Компьенем и Вилле-Котре. - Но мне кажется, что прежде... - робко начал Мушкетон. - О! - сказал д'Артаньян. - Нынче война ведется не так, как прежде. Теперь все дело в дипломатии: спросите об этом Планше. Мушкетон пошел наводить справки у своего старого друга, который подт- вердил ему все, что сказал д'Артаньян. - Только, - прибавил он, - в этой войне пленников подчас вешают. - Черт возьми, - сказал Мушкетон, - кажется, я все же предпочел бы осаду Ла-Рошели. А Портос предоставил своему гостю случай убить на охоте косулю, обо- шел с ним и свои леса, и свои горы, и свои пруды, показал ему своих бор- зых, свою свору гончих, Гредине - одним словом, все, чем он владел, на- конец трижды угостил д'Артаньяна как нельзя более пышно и, когда тот стал собираться в путь, потребовал у него точных распоряжений. - Сделаем так, мой друг, - сказал ему посланец Мазарини. - Мне нужно четыре дня, чтобы доехать отсюда до Блуа; день провести там; три или че- тыре - на возвращение в Париж. Выезжайте отсюда через неделю со всем не- обходимым; остановитесь на Тиктонской улице, в гостинице "Козочка", и ждите моего возвращения. - Решено, - сказал Портос. - Я еду к Атосу без всякой надежды на успех. Но, хоть я и думаю, что он никуда не годится, все же нужно соблюдать приличия в отношении дру- зей. - Не поехать ли и мне с вами? - сказал Портос. - Это меня несколько развлечет. - Возможно, меня тоже. Но вы не успеете сделать нужные приготовления. - Правда. Поезжайте, желаю вам успеха. Мне не терпится приняться за дело. - Отлично! - сказал д'Артаньян. И они расстались на рубеже пьерфонских владений, до которого Портос пожелал проводить своего друга. - По крайней мере, - сказал д'Артаньян, скача по дороге на Вилле-Кот- ре, - я буду не один. Этот молодчина Портос еще исполнен сил. Если Атос согласится, отлично. Мы тогда втроем посмеемся над Арамисом, этим пове- сой в рясе. Из Вилле-Котре он написал кардиналу: "Монсеньер, одного я уже могу предложить вашему преосвященству, а этот один стоит двадцати. Я еду в Блуа, так как граф де Ла Фер живет в замке Бражелон в окрестностях этого города". Затем он поскакал по дороге в Блуа, болтая с Планше, весьма развле- кавшим его в продолжение долгого путешествия.

    XV

    ДВА АНГЕЛОЧКА Дорога предстояла долгая, но д'Артаньяна это ничуть не тревожило: он знал, что его лошади хорошо отдохнули у полных яслей владельца замка Брасье. Он спокойно пустился в четырехдневный или пятидневный путь, ко- торый ему предстояло проделать в сопровождении верного Планше. Как мы уже говорили, оба спутника, чтоб убить дорожную скуку, все время ехали рядом, переговариваясь друг с другом. Д'Артаньян мало-помалу перестал держать себя барином, а Планше понемногу сбросил личину лакея. Этот тонкий плут, превратившись в торговца, не раз с сожалением вспоми- нал былые пирушки в пути, а также беседы и блестящее общество дворян. И, сознавая за собой известные достоинства, считал, что унижает себя посто- янным общением с грубыми людьми. Вскоре он снова стал поверенным того, кого продолжал еще называть своим барином. Д'Артаньян много лет уже не открывал никому своего серд- ца. Вышло так, что эти люди, встретившись снова, отлично поладили между собой. Да и вправду сказать, Планше был неплохим спутником в приключениях. Он был человек сметливый; не ища особенно опасностей, он не отступал в бою, в чем д'Артаньян не раз имел случай убедиться. Наконец, он был в свое время солдатом, а оружие облагораживает. Но главное было в том, что если Планше нуждался в д'Артаньяне, то и сам был ему весьма полезен. Так что они прибыли в Блуа почти друзьями. В пути, постоянно возвращаясь к занимавшей его мысли, д'Артаньян го- ворил, качая головой: - Я знаю, что мое обращение к Атосу бесполезно и нелепо, но я обязан оказать это внимание моему другу, имевшему все задатки человека благо- родного и великодушного. - Что и говорить! Господин Атос был истинный дворянин! - сказал План- ше. - Не правда ли? - подхватил д'Артаньян. - У него деньги сыпались, как град с неба, - продолжал Планше, - и шпагу он обнажал, словно король. Помните, сударь, дуэль с англичанами возле монастыря кармелиток? Ах, как хорош и великолепен был в тот день господин Атос, заявивший своему противнику: "Вы потребовали, чтобы я назвал вам свое имя, сударь? Тем хуже для вас, так как теперь мне при- дется вас убить". Я стоял около него и слышал все слово в слово. А его взгляд, сударь, когда он пронзил своего противника, как заранее предска- зал, и тот упал, не успев и охнуть! Ах, сударь, еще раз скажу: это был истинный дворянин! - Да, - сказал д'Артаньян, - это чистейшая правда, но один недостаток погубил все его достоинства. - Да, помню, - сказал Планше, - он любил выпить, или, скажем прямо, изрядно пил. Только и пил он не как другие. Его глаза ничего не выража- ли, когда он подносил стакан к губам. Право, никогда молчание не бывало так красноречиво. Мне так и казалось, что я слышу, как он бормочет: "Лейся, влага, и прогони мою печаль!" А как он отбивал ножки у рюмок или горлышки у бутылок! В этом с ним никто бы не мог потягаться. - Какое грустное зрелище нас ждет сегодня! - продолжал д'Артаньян. - Благородный дворянин с гордой осанкой, прекрасный боец, так блестяще проявлявший себя на войне, что все дивились, почему он держит в руке простую шпагу, а не маршальский жезл, явится нам согбенным стариком с красным носом и слезящимися глазами. Мы найдем его где-нибудь на лужайке в саду; он взглянет на нас мутными глазами и, может быть, даже не узнает нас. Бог свидетель, Планше, я охотно избежал бы этого грустного зрелища, - продолжал д'Артаньян, - если бы не хотел доказать свое уважение слав- ной тени доблестного графа де Ла Фер, которого мы так любим. Планше молча кивнул головой; видно было, что он разделяет все опасе- ния своего господина. - Вдобавок ко всему, - продолжал д'Артаньян, - дряхлость, ведь Атос теперь уже стар. Может быть, и бедность, потому что он не берег того немногого, что имел. И засаленный Гримо, еще более молчаливый, чем раньше, и еще более горький пьяница, чем его хозяин... Ах, Планше, все это разрывает мне сердце! - Мне кажется, что я уже так и вижу, как он пошатывается, едва воро- чая языком, - с состраданием сказал Планше. - Признаюсь, я побаиваюсь, как бы Атос, охваченный под пьяную руку воинственным пылом, не принял бы мое предложение. Это будет для нас с Портосом большим несчастьем, а главное, просто помехой; но мы его бросим после первой же попойки, вот и все. Он проспится и поймет. - Во всяком случае, сударь, - сказал Планше, - скоро все выяснится. Мне кажется, вон те высокие стены, красные от лучей заходящего солнца, это уже Блуа. - Возможно, - ответил д'Артаньян, - а эти островерхие, резные колоко- ленки, что виднеются там в лесу налево, напоминают, по рассказам, Шам- бор. - Мы въедем в город? - Разумеется, чтоб навести справки. - Советую вам, сударь, если мы будем в городе, отведать там сливок в маленьких горшочках: их очень хвалят; к сожалению, в Париж их возить нельзя, и приходится пить только на месте. - Ну так мы их отведаем, будь спокоен, - отвечал д'Артаньян. В эту минуту тяжелый, запряженный волами воз, на каких обычно возят к пристаням на Луаре срубленные в тамошних великолепных лесах деревья, вы- ехал с изрезанного колеями проселка на большую дорогу, по которой скака- ли наши всадники. Воз сопровождал человек, державший в руках длинную жердь с гвоздем на конце, этой жердью он подбадривал своих медлительных животных. - Эй, приятель! - окликнул Планше погонщика. - Что угодно вашей милости? - спросил крестьянин на чистом и пра- вильном языке, свойственном жителям этой местности и способном присты- дить парижских блюстителей грамматики с Сорбоннской площади и Универси- тетской улицы. - Мы разыскиваем дом графа де Ла Фер, - сказал д'Артаньян. - Приходи- лось вам слышать это имя среди имен окрестных владельцев? Услыша эту фамилию, крестьянин снял шляпу. - Бревна, что я везу, ваша милость, - ответил он, - принадлежат ему. Я вырубил их в его роще и везу в его замок. Д'Артаньян не желал расспрашивать этого человека. Ему было бы непри- ятно услышать от постороннего то, о чем он говорил Планше. "Замок! - повторил про себя Д'Артаньян. - Замок! А, понимаю. Атос шу- тить не любит; наверно, он, как Портос, заставил крестьян величать себя монсеньером, а свой домишко - замком. У милейшего Атоса рука всегда была тяжелая, в особенности когда он выпьет". Волы шли медленно. Д'Артаньян и Планше ехали позади воза. Наконец та- кой аллюр им наскучил. - Так, значит, эта дорога ведет в замок, - спросил Д'Артаньян погон- щика, - и мы можем ехать по ней без риска заблудиться? - Конечно, сударь, конечно, - отвечал тот, - можете ехать прямо, вместо того чтоб скучать, плетясь за такими медлительными животными. Не проедете и полумили, как увидите справа от себя замок; отсюда не видно: тополя его скрывают. Этот замок еще не Бражелон, а Лавальер. Поезжайте дальше. В трех мушкетных выстрелах оттуда будет большой белый дом с че- репичной крышей, построенный на холме под огромными кленами, - это и есть замок графа де Ла Фер. - А как длинна эта полумиля? - спросил Д'Артаньян. - В нашей прекрас- ной Франции бывают разные мили. - Десять минут хода для проворных ног вашей лошади, сударь. Д'Артаньян поблагодарил погонщика и дал шпоры коню. Потом, невольно взволнованный при мысли, что снова увидит этого странного человека, ко- торый его так любил, который так помог своим словом и примером воспита- нию в нем дворянина, он мало-помалу стал сдерживать лошадь и продолжал путь шагом, опустив в раздумье голову. Встреча с крестьянином и его поведение дали и Планше повод к серьез- ным размышлениям. Никогда еще, ни в Нормандии, ни во Фрапш-Копте, ни в Артуа, ни в Пикардии, - областях, где он больше всего живал, - не встре- чал он у крестьян такой простоты в обращении, такой степенности, такой чистоты языка. Он готов был думать, что встретил какого-нибудь дворяни- на, фрондера, как и он, который по политическим причинам был вынужден, тоже как он, переменить обличие. Возчик сказал правду: вскоре за поворотом дороги глазам путников предстал замок Лавальер; а вдали, на расстоянии примерно с четверть ми- ли, в зеленой рамке громадных кленов, на фоне густых деревьев, которые весна запушила снегом цветов, выделялся белый дом. Увидев все это, Д'Ар- таньян, которого нелегко было растрогать, ощутил в сердце своем странный трепет: такую власть имеют над нами в течение всей пашей жизни впечатле- ния молодости. Планше, не имевший поводов так волноваться и удивленный возбуждением своего барина, поглядывал то на д'Артаньяна, то на дом. Мушкетер проехал еще несколько шагов и очутился перед решеткой, сде- ланной с большим вкусом, который отличает металлические изделия того времени. За решеткой виднелись отличные огороди и довольно просторный двор, где лакеи в разнообразных ливреях держали под уздцы горячих верховых ло- шадей и стояла карета, запряженная парой лошадей местной породы. - Мы сбились с дороги, или тот человек обманул нас, - сказал Д'Ар- таньян. - Не может быть, чтобы здесь жил Атос. Боже мой, неужели он умер и это имение перешло к какому-нибудь из его родственников! Сойди с лоша- ди, Планше, и пойди разузнай. Признаюсь, у меня не хватает храбрости. Планше соскочил с лошади. - Ты скажешь, - продолжал д'Артаньян, - что один дворянин, находящий- ся здесь проездом, желает засвидетельствовать свое почтение графу де Ла Фер, и если ответ будет благоприятный, тогда можешь назвать мою фамилию. Планше, ведя лошадь под уздцы, подошел к воротам и позвонил. На зво- нок тотчас же вышел седой лакей, несмотря на свой возраст державшийся вполне прямо. - Здесь живет граф де Ла Фер? - спросил Планше. - Да, здесь, сударь, - ответил слуга, так как Планше не бы и одет в ливрею. - Отставной военный, не так ли? - Совершенно верно. - У которого был лакей по имени Гримо? - расспрашивал Планше, с обыч- ной своей осторожностью считавший, что лишняя справка не помешает. - Господин Гримо сейчас в отъезде, - ответил лакей, не привыкший к подобным допросам и начинавший уже оглядывать Планше с головы до ног. - В таком случае, - сказал радостно Планше, - я вижу, что это тот са- мый граф де Ла Фер, которого мы ищем. Откройте мне, пожалуйста, я хотел бы доложить графу, что мой господин, его друг, приехал сюда и желает его видеть. - Что же вы раньше этого не сказали? - ответил лакей, отворяя ворота. - Но где же ваш господин? - Он едет за мной. Лакей отворил ворота и пропустил Планше. Тот сделал знак д'Артаньяну, который въехал во двор, испытывая небывалое волнение. Взойдя на крыльцо, Планше услыхал, как кто-то говорил в нижней зале: - Где же этот дворянин? Отчего вы не проведете его сюда? Этот голос, донесшийся до д'Артаньяна, пробудил в его сердце тысячу ощущений, тысячу забытых воспоминаний. Он поспешно соскочил с лошади, между тем как Планше, с улыбкой на губах, уже подходил к хозяину дома. - Да ведь я знаю этого молодца! - сказал Атос, появляясь на пороге. - О да, господин граф, вы меня знаете, и я также вас хорошо знаю. Я Планше, господин граф. Планше, помните ли... Но тут честный слуга запнулся, пораженный наружностью Атоса. - Что? Планше? - вскричал Атос. - Неужели д'Артаньян здесь? - Я здесь, мой друг! Я здесь, дорогой Атос! - пробормотал, чуть не шатаясь, д'Артаньян. Теперь и прекрасное, спокойное лицо Атоса изобразило сильное волне- ние. Не спуская глаз с д'Артаньяна, он сделал два быстрых шага к нему навстречу и нежно обнял его. Д'Артаньян, оправившись от смущения, в свою очередь, сердечно, со слезами на глазах, обнял друга. Тогда Атос, взяв его за руку и крепко сжимая ее в своей, ввел д'Ар- таньяна в гостиную, где находилось несколько гостей. Все встали. - Позвольте вам представить, господа, - сказал Атос, - шевалье д'Ар- таньяна, лейтенанта мушкетеров его величества, моего искреннего друга и одного из храбрейших и благороднейших дворян, каких я знаю. Д'Артаньян, как водится, выслушал приветствия присутствующих, ответил на них, как умел, и присоединился к обществу, а когда прерванный на ми- нуту разговор возобновился, принялся рассматривать Атоса. Странное дело! Атос почти не постарел. Его прекрасные глаза, без тем- ных кругов от бессонницы и пьянства, казалось, стали еще больше и еще яснее, чем прежде. Ею овальное лицо, утратив нервную подвижность, стало величавее. Прекрасные и по-прежнему мускулистые, хотя и тонкие руки, в пышных кружевных манжетах, сверкали белизной, как руки на картинах Тици- ана и Ван-Дейка. Он стал стройней, чем прежде; его широкие, хорошо раз- витые плечи говорили о необыкновенной силе. Длинные черные волосы с чуть пробивающейся сединой, волнистые от природы, красиво падали на плечи. Голос был по-прежнему свеж, словно Атосу было все еще двадцать пять лет. Безупречно сохранившиеся прекрасные белые зубы придавали невыразимую прелесть улыбке. Между тем гости, почувствовав по чуть приметной холодности разговора, что друзья сгорают желанием остаться наедине, стали с изысканной вежли- востью того времени один за другим подниматься - прощанье с хозяином всегда было важным делом у людей высшего общества. Но тут со двора пос- лышался громкий лай собак, и несколько человек в один голос воскликнули: - Вот и Рауль вернулся! При имени Рауля Атос взглянул на д'Артаньяна, как бы желая подметить любопытство, которое должно было возбудить в том это повое имя. Но Д'Ар- таньян был так поражен всем виденным, что ничего еще толком не понимал; поэтому он довольно безразлично обернулся, когда в гостиную вошел краси- вый юноша лет пятнадцати, просто, но со вкусом одетый, и изящно покло- нился, сняв шляпу с длинными красными перьями. Тем не менее приход этого нового, совершенно неожиданного лица пора- зил д'Артаньяна. Множество мыслей зародилось у него в уме, подсказывая ему объяснение перемены в Атосе, казавшейся ему до сих пор необъяснимой. Поразительное сходство Атоса с молодым человеком проливало свет на тайну его перерождения. Д'Артаньян стал выжидать, присматриваясь и прислушива- ясь. - Вы уже вернулись, Рауль? - сказал граф. - Да, сударь, - почтительно ответил молодой человек, - я исполнил ва- ше поручение. - Но что с вами, Рауль? - заботливо спросил Атос. - Вы бледны и как будто взволнованы. - Это потому, что с нашей маленькой соседкой случилось несчастье. - С мадемуазель Лавальер? - живо спросил Атос. - Что такое? - раздалось несколько голосов. - Она гуляла со своей Марселиной в лесу, где дровосеки обтесывают бревна; я увидел ее, проезжая мимо, и остановился. Она тоже меня увиде- ла, хотела спрыгнуть ко мне с кучи бревен, на которую взобралась, но ос- тупилась, бедняжка, упала и не могла подняться. Мне кажется, она вывих- нула себе ногу. - О, боже мой! - воскликнул Атос. - А госпожа дэ Сен-Реми, ее мать, знает об этом? - Нет, госпожа де Сен-Реми в Блуа, у герцогини Орлеанской. Я побоял- ся, что девочке недостаточно хорошо оказали первую помощь, и прискакал спросить вашего совета. - Пошлите кого-нибудь в Блуа, Рауль! Или лучше садитесь на коня и скачите туда сами. Рауль поклонился. - А где Луиза? - продолжал граф. - Я доставил ее сюда, граф, и положил у жены Шарло, которая покамест заставляет ее держать ногу в воде со льдом. Это известие послужило гостям предлогом для ухода. Они поднялись и стали прощаться с Атосом. Один только старый герцог до Барбье, двадцать лет бывший в дружбе с семьей Лавальер, пошел навестить маленькую Луизу, которая заливалась слезами; по, увидев Рауля, она отерла свои прелестные глазки и сейчас же улыбнулась. Герцог предложил отвезти ее в Блуа в своей карете. - Вы правы, сударь, - согласился Атос, - ей лучше поскорее ехать к матери; но я уверен, Рауль, что во всем повинно ваше безрассудство. - Нет, сударь, клянусь вам! - воскликнула девочка, между тем как юно- ша побледнел от мысли, что, быть может, он виновник такой беды. - Уверяю вас, сударь... - пролепетал Рауль. - Тем не менее вы отправитесь в Блуа, - добродушно продолжал граф, - и попросите у госпожи де Сен-Реми прощения и себе и мне, а потом верне- тесь обратно. Румянец снова выступил на щеках юноши. Он спросил взглядом разрешения у Атоса, приподнял уже юношески сильными руками заплаканную и улыбающую- ся девочку, которая прижалась к его плечу своей головкой, и осторожно посадил ее в карету; затем он вскочил на лошадь с ловкостью и про- ворством опытного наездника и, поклонившись Атосу и д'Артаньяну, поска- кал рядом с каретой, не отрывая глаз от ее окна.

    XVI

    ЗАМОК БРАЖЕЛОН Д'Артаньян глядел на эту сцену, вытаращив глаза и чуть не разинув рот: все это было так не похоже на то, чего он ожидал, что он не мог прийти в себя от изумления. Атос взял его под руку и увел в сад. - Пока нам готовят ужин, вы мне позволите, не правда ли, друг мой, - сказал он, улыбаясь, - несколько разъяснить загадку, над которой вы ло- маете себе голову? - Разумеется, господин граф, - сказал Д'Артаньян, вновь почувствовав то огромное превосходство, которое Атос всегда имел над ним. Атос поглядел на него с добродушной улыбкой. - Прежде всего, мой милый Д'Артаньян, - сказал Атос, - здесь нет гра- фа. Если я назвал вас шевалье, то для того лишь, чтобы представить вас моим гостям и чтобы они знали, кто вы такой; но для вас, Д'Артаньян, на- деюсь, я по-прежнему Атос, ваш товарищ и друг. Может быть, вы предпочи- таете церемонность, потому что любите меня меньше, чем прежде? - Упаси боже! - воскликнул гасконец с честным молодым порывом, кото- рые так редки у людей зрелых. - Ну, так вернемся к нашим старым обычаям и для начала будем откро- венны. Вас все здесь удивляет, не правда ли? - Чрезвычайно. - И больше всего я сам? - с улыбкой прибавил Атос. - Признайтесь. - Признаюсь. - Я еще молод, не правда ли; несмотря на мои сорок девять лет, меня все еще можно узнать? - Напротив, - ответил д'Артаньян, готовый до конца воспользоваться предложенной Атосом откровенностью, - вы совсем неузнаваемы. - Понимаю! - сказал Атос, слегка покраснев. - Всему бывает конец, д'Артаньян, и этому сумасбродству, как всему другому. - К тому же и ваши денежные дела изменились, как мне кажется. Вы жи- вете в довольстве, - ведь этот дом ваш, я полагаю? - Да. Это то самое именьице, которое, как я говорил вам, досталось мне в наследство, когда я вышел в отставку. - У вас есть парк, лошади, охота... Атос улыбнулся. - В парке двадцать акров; но из них часть взята под огороды и службы. Лошадей у меня всего две; я, понятно, не считаю кургузого конька, при- надлежащего моему лакею. Охота ограничивается четырьмя ищейками, двумя борзыми и одной легавой. Да и вся эта охотничья роскошь заведена не для меня, - прибавил Атос, улыбаясь. - Понятно, - сказал д'Артаньян, - это для молодого человека, для Рау- ля. И д'Артаньян с невольною улыбкой посмотрел на Атоса. - Вы угадали, мой друг, - ответил последний. - А этот молодой человек - ваш питомец, ваш крестник, ваш родствен- ник, быть может? Ах, как вы переменились, мой дорогой Атос! - Этот молодой человек, - спокойно ответил Атос, - сирота, которого мать подкинула одному бедному сельскому священнику; я вырастил и воспи- тал его. - И он, вероятно, очень к вам привязан? - Я думаю, что он любит меня как отца. - И, конечно, исполнен признательности? - О, что касается признательности, то она должна быть взаимной: я обязан ему столько же, сколько он мне. Я не говорю ему этого, но вам, д'Артаньян, скажу правду: в сущности, я в долгу у него. - Как так? - удивился мушкетер. - Конечно, боже мой, как же иначе! Ведь он причина перемены, которую вы видите во мне. Я засыхал, как жалкое срубленное дерево, лишенное вся- кой связи с землей; и только сильная привязанность могла заставить меня пустить новые корни в жизнь. Любовница? Я был для этого стар. Друзья? Вас уже не было со мной. И вот в этом ребенке я вновь обрел все, что по- терял. Не имея более мужества жить для себя, я стал жить для него. Нас- тавления полезны для ребенка, но добрый пример еще лучше. Я подавал ему пример, д'Артаньян. Я избавился от своих пороков и открыл в себе добро- детели, которые раньше не имел. И полагаю, что не преувеличиваю, д'Ар- таньян. Рауль должен стать совершеннейшим дворянином, какого только наше обнищавшее время способно породить. Д'Артаньян смотрел на Атоса с возрастающим восхищением. Они прогули- вались в прохладной тенистой аллее, сквозь листву которой пробивались косые лучи заходящего солнца. Один из этих золотых лучей осветил лицо Атоса, глаза которого, казалось, излучали такой же теплый спокойный ве- черний свет. Неожиданно д'Артаньян вспомнил о миледи. - И вы счастливы? - спросил он своего друга. Острый взгляд Атоса проник в самую глубину сердца д'Артаньяна и слов- но прочел его мысли. - Так счастлив, как только может быть участлив на земле человек. Но договаривайте вашу мысль, д'Артаньян, ведь вы не все мне сказали. - Вы проницательны, Атос, от вас ничего невозможно скрыть, - сказал д'Артаньян. - Да, я хотел вас спросить, не испытываете ли вы порой вне- запных приступов ужаса, похожих на... - Угрызения совести? - подхватил Атос. - Я договариваю вашу фразу, мой друг. И да и нет. Я не испытываю угрызений совести, потому что эта женщина, как я полагаю, заслужила понесенную ею кару. Потому что, если бы ее оставили в живых, она, без сомнения, продолжала бы свое пагубное дело. Однако, мой друг, это не значит, чтобы я был убежден в нашем праве сделать то, что мы сделали. Быть может, всякая пролитая кровь требует искупления. Миледи уже поплатилась; может быть, в свою очередь, это предстоит и нам. - Я иногда думаю то же самое, Атос, - сказал д'Артанья. - У этой женщины был, кажется, сын? - Да. - Вы слыхали о нем что-нибудь? - Ничего. - Ему, должно быть, теперь двадцать три года, - прошептал Атос. - Я часто думаю об этом молодом человеке, д'Артаньян. - Вот странно. А я совсем забыл о нем. Атос грустно улыбнулся. - А о лорде Винтере вы имеете известия? - Я знаю, что он был в большой милости у короля Карла Первого. - И, вероятно, разделяет его судьбу, а она в настоящий момент пе- чальна. Смотрите, д'Артаньян, - продолжал Атос, - это совершенно совпа- дает с тем, что я сейчас сказал. Он пролил кровь Страффорда. Кровь тре- бует крови. А королева? - Какая королева? - Генриетта Английская, дочь Генриха Четвертого. - Она в Лувре, как вам известно. - Да, и она очень нуждается, не правда ли? Вовремя сильных холодов нынешней зимой ее больная дочь, как мне говорили, вынуждена была оста- ваться в постели, потому что не было дров. Понимаете ли вы это? - сказал Атос, пожимая плечами. - Дочь Генриха Четвертого дрожит от холода, не имея вязанки дров! Зачем не обратилась она к любому из нас, вместо того чтобы просить гостеприимства у Мазарини? Она бы ни в чем не нуждалась. - Так вы ее знаете, Атос? - Нет, но моя мать знавала ее ребенком. Я вам говорил, что моя мать была статс-дамой Марии Медичи? - Никогда. Вы ведь не любите говорить о таких вещах, Атос. - Ах, боже мой, совсем напротив, как вы сами видите, - ответил Атос. - Просто случая не было. - Портос не ждал бы его так терпеливо, - сказал, улыбаясь, д'Ар- таньян. - У всякого свой нрав, милый д'Артаньян. Портос, если забыть о его тщеславии, обладает большими достоинствами. Вы с ним виделись с тех пор? - Я расстался с ним пять дней тому назад, - сказал д'Артаньян. И тотчас же со свойственным гасконцам живым юмором он рассказал о ве- ликолепной жизни Портоса в его замке Пьерфон. А разбирая по косточкам Портоса, он задел два-три раза и достойного господина Мустона. - Замечательно, - ответил Атос, улыбаясь шуткам своего друга, напом- нившим ему их славные дни, - замечательно, что мы тогда сошлись случайно и до сих пор соединены самой тесной дружбой, невзирая на двадцать лет разлуки. В благородных сердцах, д'Артаньян, дружба пускает глубокие кор- пи. Поверьте, только злой человек может отрицать дружбу, и лишь потому, что он ее не понимает. А Арамис? - Я его тоже видел, по он, мне показалось, был со мной холоден. - Так вы виделись с Арамисом? - сказал Атос, пристально глядя на д'Артаньяна. - Право же, вы предприняли паломничество по храмам дружбы, говоря языком поэтов. - Ну, конечно, - ответил смущенно д'Артаньян. - Арамис, вы сами знаете, - продолжал Атос, - по природе холоден; к тому же он постоянно запутан в интригах с женщинами. - У него и сейчас очень сложная интрига, - заметил д'Артаньян. Атос ничего не ответил. "Он не любопытен", - подумал д'Артаньян. Атос не только не ответил, но даже переценил разговор. - Вот видите, - сказал он, обращая внимание д'Артаньяна на то, что они уже подошли к замку. - Погуляв часок, мы обошли почти все мои владе- ния. - Все в них очаровательно, а в особенности то, что во всем чувствует- ся их владелец, - ответил д'Артаньян. В эту минуту послышался конский топот. - Это Рауль возвращается, он нам расскажет о бедной крошке. Действительно, молодой человек весь в пыли показался за решеткой и скоро въехал во двор; он соскочил с лошади и, передав ее конюху, покло- нился графу и д'Артаньяну. - Этот господин, - сказал Атос, положив руку на плечо д'Артаньяна, - шевалье д'Артаньян, о котором я вам часто говорил, Рауль. - Господин д'Артаньян, - сказал юноша, кланяясь еще ниже, - граф всегда называл мне ваше имя, когда хотел привести в пример отважного и великодушного дворянина. Этот маленький комплимент тронул сердце д'Артаньяна. Протягивая руку Раулю, он отвечал: - Мой юный друг, все такие похвалы надо обращать к графу, потому что это он воспитал меня, и не его вина, если ученик так плохо использовал ею уроки. Но вы его вознаградите лучше, в этом я уверен. Вы нравитесь мне, Рауль, и ваша любезность тронула меня. Атосу были чрезвычайно приятны эти слова; он благодарно взглянул на д'Артаньяна, потом улыбнулся Раулю той странной улыбкой, которая застав- ляет детей, когда они ее замечают, гордиться собой. "Теперь, - подумал Д'Артаньян, от которого не ускользнула немая игра их лиц, - я в этом уверен". - Надеюсь, - сказал Атос, - несчастный случай не имел последствий? - Еще ничего не известно, сударь. Из-за опухоли доктор ничего не мог сказать определенного. Он опасается все-таки, не повреждено ли сухожи- лие. - И вы не остались дольше у госпожи де Сен-Реми? - Я боялся опоздать к ужину, сударь, и заставить вас ждать себя. В эту минуту крестьянский парень, заменявший лакея, доложил, что ужин подан. Атос проводил гостя в столовую. Она была обставлена очень просто, но ее окна с одной стороны выходили в сад, а с другой - в оранжерею с чу- десными цветами. Д'Артаньян взглянул на сервировку, - она была великолепна; с первого взгляда было видно, что это все старинное фамильное серебро. На поставце стоял превосходный серебряный кувшин. Д'Артаньян подошел, чтобы посмот- реть на него. - Какая дивная работа! - сказал он. - Да, - ответил Атос, - это образцовое произведение одного великого флорентийского мастера, Бенвенуто Челлини. - А что за битву оно изображает? - Битву при Мариньяно, и как раз то самое мгновение, когда один из моих предков подает свою шпагу Франциску Первому, сломавшему свою. За это мой прадед Ангерран де Ла Фор получил орден святого Михаила Кроме того, пятнадцать лет спустя король, не забывший, что он в течение трех часов бился шпагой своего друга Ангеррана, не сломав ее, подарил ему этот кувшин и шпагу, которую вы, вероятно, видели у меня прежде; тоже недурная чеканная работа. То было время гигантов. Мы все карлики в срав- нении с теми людьми. Садитесь, д'Артаньян, давайте поужинаем. Кстати, - обратился Атос к молодому лакею, подававшему суп, - позовите Шарло. Паренек вышел, и спустя минуту вошел тот слуга, и которому наши путе- шественника обратились по приезде. - Любезный Шарло, - сказал ему Атос, - поручаю вашему особенному вни- манию Планше, лакея господина д'Артаньяна, на все время, пока они здесь пробудут. Он любит хорошее вино: ключи от погребов у вас. Ему часто при- ходилось спать на голой земле, а, вероятно, он по откажется от мягкой постели, позаботьтесь и об этом, пожалуйста. Шарло поклонился и вышел. - Шарло тоже милый человек, - сказал Атос. - Вот уже восемнадцать лег, как он мне служит. - Вы очень заботливы, - сказал д'Артаньян. - Благодарю вас за Планше, мой дорогой Атос. При этом имени молодой человек широко раскрыл глаза и посмотрел на графа, не понимая, к нему ли обращается д'Артаньян. - Это имя кажется вам странным, Рауль? - сказал, улыбаясь, Атос. - Так звали меня товарищи по оружию. Я носил его в те времена, когда д'Ар- таньян, еще два храбрых друга и я проявляли свою храбрость у стен Ла-Ро- шели под начальством покойного кардинала и де Бассомпьера, ныне также умершего. Д'Артаньяну нравится постарому звать меня этим дружеским име- нем, и всякий раз, когда я его слышу, мое сердце трепещет от радости. - Это имя было знаменито, - сказал д'Артаньян, - и раз удостоилось триумфа. - Как так, сударь? - спросил Рауль с юношеским любопытством. - Право, я ничего не знаю об этом, - сказал Атос. - Вы забыли о бастионе Сен-Жерве, Атос, и о той салфетке, которую три пули превратили в знамя? У меня память получше, я все помню, и сейчас вы узнаете об этом, молодой человек. И он рассказал Раулю случай на бастионе, как раньше Атос рассказывал историю своего предка. Молодой человек слушал д'Артаньяна так, словно перед ним воочию про- ходили подвиги из лучших времен рыцарства, о которых повествуют Тассо и Ариосто. - Но д'Артаньян не сказал вам, Рауль, - заметил, в свою очередь, Атос, - что он был одним из лучших бойцов того времени: ноги крепкие, как железо, кисть руки гибкая, как сталь, безошибочный глазомер и пла- менный взгляд, - вот какие качества обнаруживали в нем противники! Ему было восемнадцать лет, только на три года больше, чем вам теперь, Рауль, когда я в первый раз увидал его в деле, и против людей бывалых. - И господин д'Артаньян остался победителем? - спросил гоноша. Глаза его горели и словно молили о подробностях. - Кажется, я одного убил, - сказал д'Артаньян, спрашивая глазами Ато- са, - а другого обезоружил или ранил, не помню точно. - Да, вы его ранили. О, вы были страшный силач! - Ну, мне кажется, я с тех пор не так уж ослабел, - ответил д'Ар- таньян, усмехнувшись с гасконским самодовольством. - Недавно еще... Взгляд Атоса заставил его умолкнуть. - Вот вы полагаете, Рауль, что ловко владеете шпагой, - сказал Атос, - но, чтобы вам не пришлось в том жестоко разочароваться, я хотел бы по- казать вам, как опасен человек, который с ловкостью соединяет хладнокро- вие. Я не могу привести более разительного примера: попросите завтра господина д'Артаньяна, если он не очень устал, дать вам урок. - Но, черт побери, вы, милый Атос, ведь и сами хороший учитель и луч- ше всех можете обучить тому, за что хвалите меня. Не далее как сегодня Планше напоминал мне о знаменитом поединке возле монастыря кармелиток с лордом Винтером и его приятелями. Ах, молодой человек, там не обошлось без участия бойца, которого я часто называл первой шпагой королевства. - О, я испортил себе руку с этим мальчиком, - сказал Атос. - Есть руки, которые никогда не портятся, мой дорогой Атос, но зато часто портят руки другим. Молодой человек готов был продолжать разговор хоть всю ночь, по Атос заметил ему, что их гость, вероятно, утомлен и нуждается в отдыхе. Д'Ар- таньян из вежливое и протестовал, однако Атос настоял, чтобы он вступил во владение своей комнатой. Рауль проводил его туда. Но так как Атос предвидел, что он постарается там задержаться, чтоб заставить д'Ар- таньяна рассказывать о лихих делах их молодости, то через минуту он за- шел за ним сам и закончил этот славный вечер дружеским рукопожатием и пожеланием спокойной ночи мушкетеру.

    XVII

    ДИПЛОМАТИЯ АТОСА Д'Артаньян лег в постель, желая не столько уснуть, сколько остаться в одиночестве и обдумать все слышанное и виденное за этот вечер. Будучи добрым по природе и ощутив к Атосу с первого взгляда инстинк- тивную привязанность, перешедшую впоследствии в искреннюю дружбу, он те- перь был в восхищении, что нашел не опустившегося пьяницу, потягивающего вино, в грязи и бедности, а человека блестящего ума и в расцвете сил. Он с готовностью признал обычное превосходство над собою Атоса и, вместо зависти и разочарования, которые почувствовал бы на его месте менее ве- ликодушный человек, ощутил только искреннюю, благородную радость, подк- реплявшую самые радужные надежды на исход его предприятия. Однако ему казалось, что Атос был не вполне прям и откровенен. Кто такой этот молодой человек? По словам Атоса, его приемыш, а между тем он так поразительно похож на своего приемного отца. Что означало возвраще- ние к светской жизни и чрезмерная воздержанность, которую он заметил за столом? Даже незначительное, повидимому, обстоятельство - отсутствие Гримо, с которым: Атос был прежде неразлучен и о котором даже ни разу не вспомнил, несмотря на то что поводов к тому было довольно, - все это беспокоило д'Артаньяна. Очевидно, он не пользовался больше доверием сво- его друга; быть может, Атос был чем-нибудь связан или даже был заранее предупрежден о его посещении. Д'Артаньяну невольно вспомнился Рошфор и слова его в соборе Богомате- ри. Неужели Рошфор опередил его у Атоса? Разбираться в этом не было времени. Д'Артаньян решил завтра же прис- тупить к выяснению. Недостаток средств, так ловко скрываемый Атосом, свидетельствовал о желании его казаться богаче и выдавал в нем остатки былого честолюбия, разбудить которое не будет стоить большого труда. Си- ла ума и ясность мысли Атоса делали его человеком более восприимчивым, чем другие. Он согласится на предложение министра с тем большей готов- ностью, что стремление к награде удвоит его природную подвижность. Эти мысли не давали д'Артаньяну уснуть, несмотря на усталость. Он об- думывал план атаки, и хотя знал, что Атос сильный противник, тем не ме- нее решил открыть наступательные действия на следующий же день, после завтрака. Однако же он думал и о том, что при столь неясных обстоятельствах следует продвигаться вперед с осторожностью, изучать в течение нес- кольких дней знакомых Атоса, следить за его новыми привычками, хоро- шенько понять их и при этом постараться извлечь из простодушного юноши, с которым он будет фехтовать или охотиться, добавочные сведения, недос- тающие ему для того, чтобы найти связь между прежним и теперешним Ато- сом. Это будет нетрудно, потому что личность наставника, наверное, оста- вила след в сердце и уме воспитанника. Но в то же время д'Артаньян, сам будучи человеком проницательным, понимал, в каком невыгодном положении он может оказаться, если какая-нибудь неосторожность или неловкость с его стороны позволит опытному глазу Атоса заметить его уловки. Кроме того, надо сказать, что д'Артаньян, охотно хитривший с лукавым Арамисом и тщеславным Портосом, стыдился кривить душой перед Атосом, че- ловеком прямым и честным. Ему казалось, что если бы он перехитрил Арами- са и Портоса, это заставило бы их только с большим уважением относиться к нему, тогда как Атос, напротив того, стал бы его меньше уважать. - Ах, зачем здесь пет Гримо, молчаливого Гримо! - говорил д'Артаньян. - Я бы многое понял из его молчания. Гримо молчал так красноречиво! Между тем в доме понемногу все затихало. Д'Артаньян слышал хлопанье запираемых дверей о ставен. Потом замолкли собаки, отвечавшие лаем на лай деревенских собак; соловей, притаившийся в густой листве деревьев в рассыпавший среди ночи свои мелодичные трели, тоже наконец уснул. В доме слышались только однообразные звуки размеренных шагов над комнатой д'Ар- таньяна: должно быть, там помещалась спальня Атоса. "Он ходит и размышляет, - подумал д'Артаньян. - Но о чем? Узнать это невозможно. Можно угадать все, что угодно, но только не это". Наконец Атос, по-видимому, лег в постель, потому что и эти последние звуки затихли. Тишина и усталость одолели наконец д'Артаньяна; он тоже закрыл глаза и тотчас же погрузился в сон. Д'Артаньян не любил долго спать. Едва заря позолотила занавески, как он соскочил с кровати и открыл окна. Сквозь жалюзи он увидел, что кто-то бродит по двору, стараясь двигаться бесшумно. По своей привычке не ос- тавлять ничего без внимания, д'Артаньян стал осторожно и внимательно всматриваться и узнал гранатовый колет и темные волосы Рауля. Молодой человек - так как это был действительно он - отворил дверь конюшни, вывел гнедую лошадь, на которой ездил накануне, взнуздал и оседлал ее с проворством и ловкостью самого опытного конюха, затем про- вел лошадь по правой аллее плодового сада, отворил боковую калитку, вы- ходившую на тропинку, вывел лошадь, запер калитку за собой, и д'Артаньян увидал, поверх стены, как он полетел стрелой, пригибаясь под низкими цветущими ветвями акаций и кленов. Д'Артаньян еще вчера заметил, что эта тропинка вела в Блуа. "Эге, - подумал гасконец, - этот ветреник уже пошаливает! Видно, он не разделяет ненависти Атоса к прекрасному полу. Он не мог поехать на охоту без ружья и без собак; едва ли он едет по делу, он бы тогда не скрывался. От кого он прячется?.. От меня или от отца?.. Я уверен, что граф - отец ему... Черт возьми! Уж это-то я узнаю, поговорю начистоту с самим Атосом". Утро разгоралось. Д'Артаньян снова услышал все те звуки, которые за- мирали один за другим вчера вечером, - все начинало пробуждаться: ожили птицы на ветвях, собаки в конурах, овцы на пастбище; ожили, казалось, даже привязанные к берегу барки на Луаре и, отделясь от берегов, поплыли вниз по течению. Д'Артаньян, чтоб никого не будить, оставался у своего окна, но, заслышав в замке шум отворяемых дверей и ставен, он еще раз пригладил волосы, подкрутил усы, по привычке почистил рукавом своею ко- лота поля шляпы и сошел вниз. Спустившись с последней ступеньки крыльца, он заметил Атоса, наклонившегося к земле в позе человека, который ищет затерянную в песке монету. - С добрым утром, дорогой хозяин! - сказал д'Артаньян. - С добрым утром, милый друг. Как провели ночь? - Превосходно, мой друг; да и все у вас тут превосходно: и кровать, и вчерашний ужин, и весь ваш прием. Но что вы так усердно рассматриваете? Уж не сделались ли вы, чего доброго, любителем тюльпанов? - Над этим, мой друг, не следует смеяться. В деревне вкусы очень ме- няются, и, сам того не замечая, начинаешь любить все то прекрасное, что природа выводит на свет из-под земли и чем так пренебрегают в городах. Я просто смотрел на ирисы: я посадил их вчера у бассейна, а сегодня утром их затоптали. Эти садовники такой неуклюжий народ. Ездили за водой и не заметили, что лошадь ступает по грядке. Д'Артаньян улыбнулся. - Вы так думаете? - спросил он. И он повел друга в аллею, где отпечаталось немало следов, подобных тем, от которых пострадали ирисы. - Вот, кажется, еще следы, посмотрите, Атос, - равнодушно сказал Д'Артаньян. - В самом деле. И еще совсем свежие! - Совсем свежие, - подтвердил Д'Артаньян. - Кто мог выехать сегодня утром? - спросил с тревогой Атос. - Не выр- валась ли лошадь из конюшни? - Не похоже, - сказал Д'Артаньян, - шаги очень ровные и спокойные. - Где Рауль? - воскликнул Атос. - И как могло случиться, что я его не видел! - Ш-ш, - остановил его Д'Артаньян, приложив с улыбкой палец к губам. - Что здесь произошло? - спросил Атос. Д'Артаньян рассказал все, что видел, пристально следя за лицом хозяи- на. - А, теперь я догадываюсь, в чем дело, - ответил Атос, слегка пожав плечами. - Бедный мальчик поехал в Блуа. - Зачем? - Да затем, бог мой, чтобы узнать о здоровье маленькой Лавальер. Пом- ните, той девочки, которая вывихнула себе ногу? - Вы думаете? - недоверчиво спросил Д'Артаньян. - Не только думаю, но уверен в этом, - ответил Атос. - Разве вы не заметили, что Рауль влюблен? - Что вы? В кого? В семилетнюю девочку? - Милый друг, в возрасте Рауля сердце бывает так полно, что необходи- мо излить его на что-нибудь, будь то мечта или действительность. Ну, а его любовь, - то и другое вместе. - Вы шутите! Как? Эта крошка? - Разве вы ее не видали? Это прелестнейшее создание. Серебристо-бело- курые волосы и голубые глаза, уже сейчас задорные и томные. - А что скажете вы про эту любовь? - Я ничего не говорю, смеюсь и подшучиваю над Раулем; но первые пот- ребности сердца так неодолимы, порывы любовной тоски у молодых людей так сладки и так горьки в то же время, что часто носят все признаки настоя- щей страсти. Я помню, что сам в возрасте Рауля влюбился в греческую ста- тую, которую добрый король Генрих Четвертый подарил моему отцу. Я думал, что сойду с ума от горя, когда узнал, что история Пигмалиона - пустой вымысел. - Это от безделья. Вы не стараетесь ничем занять Рауля, и он сам ищет себе занятий. - Именно. Я уж подумываю удалить его отсюда. - И хорошо сделаете. - Разумеется. Но это значило бы разбить его сердце, и он страдал бы, как от настоящей любви. Уже года тричетыре тому назад, когда он сам был ребенком, он начал восхищаться этой маленькой богиней и угождать ей, а теперь дойдет до обожания, если останется здесь. Дети каждый день вместе строят всякие планы и беседуют о множестве серьезных вещей, словно им по двадцать лет и они настоящие влюбленные. Родные маленькой Лавальер сна- чала все посмеивались, но и они, кажется, начинают хмурить брови. - Ребячество. Но Раулю необходимо рассеяться. Отошлите его поскорей отсюда, не то, черт возьми, он у вас никогда не станет мужчиной. - Я думаю послать его в Париж, - сказал Атос. - А, - отозвался д'Артаньян и подумал, что настала удобная минута для нападения. - Если хотите, - сказал он, - мы можем устроить судьбу этого молодого человека. - А, - в свою очередь, сказал Атос. - Я даже хочу с вами посоветоваться относительно одной вещи, пришед- шей мне на ум. - Извольте. - Как вы думаете, не пора ли нам поступить опять на службу? - Разве вы не состоите все время на службе, д'Артаньян? - Скажу точнее: речь идет о деятельной службе. Разве прежняя жизнь вас больше не соблазняет и, если бы вас ожидали действительные выгоды, не были бы вы рады возобновить в компании со мной и нашим другом Порто- сом былые похождения? - Кажется, вы мне это предлагаете? - спросил Атос. - Прямо и чистосердечно. - Снова взяться за оружие? - Да. - За кого и против кого? - спросил вдруг Атос, устремив на гасконца свой ясный и доброжелательный взгляд. - Ах, черт! Вы слишком торопливы. - Прежде всего я точен. Послушайте, д'Артаньян, есть только одно ли- цо, или, лучше сказать, одно дело, которому человек, подобный мне, может быть полезен: дело короля. - Вот это сказано точно, - сказал мушкетер. - Да, но прежде условимся, - продолжал серьезно Атос. - Если стать на сторону короля, по-вашему, значит стать на сторону Мазарини, мы с вами не сойдемся. - Я не сказал этого, - ответил, смутившись, гасконец. - Знаете что, д'Артаньян, - сказал Атос, - не будем хитрить друг с другом. Ваши умолчания и увертки отлично объясняют мне, по чьему поруче- нию вы сюда явились. О таком деле действительно не решаются говорить громко и охотников на него вербуют втихомолку, потупив глаза. - Ах, милый Атос! - сказал д'Артаньян. - Вы понимаете, - продолжал Атос, - что я говорю не про вас - вы луч- ший из всех храбрых и отважных людей, - я говорю об этом скаредном итальянце-интригане, об этом холопе, пытающемся надеть на голову корону, украденную из-под подушки, об этом шуте, называющем свою партию партией короля и запирающем в тюрьмы принцев крови, потому что он не смеет каз- нить их, как делал наш кардинал, великий кардинал. Теперь на этом месте ростовщик, который взвешивает золото и, обрезая монеты, прячет обрезки, опасаясь ежеминутно, несмотря на свое шулерство, завтра проиграть; сло- вом, я говорю о негодяе, который, как говорят, ни в грош не ставит коро- леву. Что ж, тем хуже для нее! Этот негодяй через три месяца вызовет междоусобную войну только для того, чтобы сохранить свои доходы. И к та- кому-то человеку вы предлагаете мне поступить на службу, д'Артаньян? Благодарю! - Помилуй бог, да вы стали еще вспыльчивей, чем прежде! - сказал д'Артаньян. - Годы разожгли вашу кровь, вместо того чтобы охладить ее. Кто говорит вам, что я служу этому господину и вас склоняю к тому же? "Черт возьми, - подумал он, - нельзя выдавать тайну человеку, так враждебно настроенному". - Но в таком случае, мой друг, - возразил Атос, - что же означает ва- ше предложение? - Ах, боже мой, ничего не может быть проще. Вы живете в собственном имении и, по-видимому, совершенно счастливы в своей золотой умеренности. У Портоса пятьдесят, а может быть, и шестьдесят тысяч ливров дохода. У Арамиса по-прежнему полтора десятка герцогинь, которые оспаривают друг у друга прелата, как оспаривали прежде мушкетера; это вечный баловень судьбы. Но я, что я из себя представляю? Двадцать лет ношу латы и рейту- зы, а все сижу в том же, притом незавидном, чипе, не двигаюсь ни взад, ни вперед, не живу. Одним словом, я мертв. И вот, когда мне представля- ется возможность хоть чуточку ожить, вы все подымаете крик: "Это подлец! Шут! Обманщик! Как можно служить такому человеку?" Эх, черт возьми! Я сам думаю так же, но сыщите мне кого-нибудь получше или платите мне пен- сию. Атос задумался на три секунды и в эти три секунды понял хитрость д'Артаньяна, который, слишком зарвавшись сначала, теперь обрывал все ра- зом, чтобы скрыть свою игру. Он ясно видел, что предложение сделано было ему серьезно и было бы изложено полностью, если бы он выказал желание выслушать его. "Так! - подумал он. - Значит, д'Артаньян - сторонник Мазарини". И с этой минуты Атос сделался крайне сдержан. Д'Артаньян, со своей стороны, стал еще осторожнее. - Но ведь у вас, наверное, есть какие-то намерения? - продолжал спра- шивать Атос. - Разумеется. Я хотел посоветоваться со всеми вами и придумать средство что-нибудь сделать, потому что каждому из нас всегда будет не- доставать других. - Это правда. Вы говорили мне о Портосе. Неужели вы склонили его ис- кать богатства? Мне кажется, он достаточно богат. - Да, он богат. Но человек так создан, что ему всегда пе хватает еще чего-нибудь. - Чего же не хватает Портосу? - Баронского титула. - Да, правда, я и забыл, - засмеялся Атос. "Правда! - подумал д'Артаньян. - А откуда он знает? Уж но переписыва- ется ли он с Арамисом? Ах, если бы мне только это узнать, я бы узнал и все остальное". Тут разговор оборвался, так как вошел Рауль. Атос хотел ласково поб- ранить его, по юноша был так печален, что у Атоса не хватило духу, он смолчал и стал расспрашивать, в чем дело. - Не хуже ли пашей маленькой соседке? - спросил д'Артаньян. - Ах, сударь, - почти задыхаясь от горя, отвечал Рауль, - ушиб очень опасен, и, хотя видимых повреждении нет, доктор боится, как бы девочка не осталась хромой на всю жизнь. - Это было бы ужасно! - сказал Атос. У д'Артаньяна вертелась на языке шутка, но, увидев, какое участие принимает Атос в этом горе, он сдержался. - Ах, сударь, меня совершенно приводит в отчаяние, - сказал Рауль, - то, что я сам виноват во всем этом. - Вы? Каким образом, Рауль? - спросил Атос. - Конечно, ведь она соскочила с бревна для того, чтобы бежать ко мне. - Вам остается только одно средство, милый Рауль: жениться на ней и этим искупить свою вину, - сказал д'Артаньян. - Ах, сударь, вы смеетесь над искренним горем, это очень дурно, - от- ветил Рауль. И, чувствуя потребность остаться одному, чтобы выплакаться, он ушел в свою комнату, откуда вышел только к завтраку. Дружеские отношения обоих приятелей нисколько не пострадали от утрен- ней стычки, а потому они завтракали с большим аппетитом, изредка посмат- ривая на Рауля, который сидел за столом с влажными от слез глазами, с тяжестью на сердце и почти не мог есть. К концу завтрака было подано два письма, которые Атос прочел с вели- чайшим вниманием, невольно вздрогнув тгри этом несколько раз. Д'Ар- таньян, сидевший на другом конце стола и отличавшийся прекрасным зрени- ем, готов был поклясться, что узнал мелкий почерк Арамиса. Другое письмо было написано женским растянутым и неровным почерком. - Пойдемте фехтовать, - сказал д'Артаньян Раулю, видя, что Атос жела- ет остаться один, чтобы ответить на письма или обдумать их. - Пойдемте, это развлечет вас. Молодой человек взглянул на Атоса; тот утвердительно кивнул головой. Они прошли в нижнюю залу, в которой были развешаны рапиры, маски, перчатки, нагрудники и прочие фехтовальные принадлежности. - Ну как? - спросил Атос, придя к ним через четверть часа. - У него совсем ваша рука, дорогой Атос, - сказал д'Артаньян, а если бы у него было вдобавок и ваше хладнокровие, не оставалось бы желать ни- чего лучшего... Молодой человек чувствовал себя пристыженным. Если он два-три раза и задел руку или бедро д'Артаньяна, то последний раз двадцать кольнул его прямо в грудь. Тут вошел Шарло и подал д'Артаньяну очень спешное письмо, только что присланное с нарочным. Теперь пришла очередь Атоса украдкой поглядывать на письмо. Д'Артаньян прочел его, по-видимому, без всякого волнения и сказал, слегка покачивая головой: - Вот что значит служба. Ей-богу, вы сто раз правы, что не хотите больше служить! Тревиль заболел, и без меня не могут обойтись в полку. Видно, пропал мой отпуск. - Вы возвращаетесь в Париж? - живо спросил Атос. - Да, конечно, - ответил д'Артаньян. - А разве вы не едете туда же? - Если я попаду в Париж, то очень рад буду с вами увидеться, - слегка покраснев, ответил Атос. - Эй, Планше! - крикнул д'Артаньян в дверь. - Через десять минут мы уезжаем. Задай овса лошадям. И, обернувшись к Атосу, прибавил: - Мне все кажется, будто мне чего то не хватает, и я очень жалею, что уезжаю от вас, не повидавшись с добрым Гримо. - Гримо? - сказал Атос. - Действительно, я тоже удивляюсь, отчего вы о нем не спрашиваете. Я уступил его одному из моих друзей. - Который понимает его знаки? - спросил д'Артаньян. - Надеюсь, - ответил Атос. Друзья сердечно обнялись. Д'Артаньян пожал руку Раулю, взял обещание с Атоса, что тот зайдет к нему, если будет в Париже, или напишет, если не поедет туда, и вскочил на лошадь. Планше, исправный, как всегда, был уже в седле. - Не хотите ли проехаться со мной? - смеясь, спросил Рауля Д'Ар- таньян. - Я еду через Блуа. Рауль взглянул на Атоса; тот удержал его едва заметным движением го- ловы. - Нет, сударь, - ответил молодой человек, - я останусь с графом. - В таком случае прощайте, друзья мои, сказал д'Артаньян, в последний раз пожимая им руки. Да хранит вас бог, как говаривали мы, расставаясь в старину при покойном кардинале. Атос махнул рукой на прощание, Рауль поклонился, и Д'Артаньян с План- ше уехали. Граф следил за ними глазами, опершись на плечо юноши, который был почти одного с ним роста. Но едва Д'Артаньян исчез за стеной, он сказал: - Рауль, сегодня вечером мы едем в Париж. - Как! - воскликнул молодой человек, бледнея. - Вы можете съездить попрощаться с госпожой де Сен-Реми и передать ей мой прощальный привет. Я буду ждать вас обратно к семи часам. Со смешанным выражением грусти и благодарности на лице молодой чело- век поклонился и пошел седлать лошадь. А Д'Артаньян, едва скрывшись из поля их зрения, вытащил из кармана письмо и перечел его: "Возвращайтесь немедленно в Париж. Дж. М." - Сухое письмо, - проворчал Д'Артаньян, - и не будь приписки, я, мо- жет быть, не понял бы его; но, к счастью, приписка есть. И он прочел приписку, примирившую его с сухостью письма: "Р.S. Поезжайте к королевскому казначею в Блуа, назовите ему вашу фа- милию и покажите это письмо: вы получите двести пистолей". - Решительно, такая проза мне нравится, - сказал Д'Артаньян. - Карди- нал пишет лучше, чем я думал. Едем, Планше, сделаем визит королевскому казначею и затем поскачем дальше. - В Париж, сударь? - В Париж. И оба поехали самой крупной рысью, на какую только были способны их лошади.

    XVIII

    ГЕРЦОГ ДЕ БОФОР Вот что случилось, и вот каковы были причины, потребовавшие возвраще- ния д'Артаньяна в Париж. Однажды вечером Мазарини, по обыкновению, пошел к королеве, когда все уже удалились от нее, и, проходя мимо караульной комнаты, из которой дверь выходила в одну из его приемных, услыхал громкий разговор. Желая узнать, о чем говорят солдаты, он, по своей привычке, подкрался к двери, приоткрыл ее и просунул голову в щель. Между караульными шел спор. - А я вам скажу, - говорил один из них, - что если Куазель предска- зал, то, значит, дело такое же верное, как если б оно уже сбылось. Я сам его не знаю, но слышал, что он не только звездочет, но и колдун. - Черт возьми, если ты его приятель, так будь поосторожнее! Ты оказы- ваешь ему плохую услугу. - Почему? - Да потому, что его могут притянуть к суду. - Вот еще! Теперь колдунов не сжигают! - Так-то оно так, по мне сдается, что еще очень недавно покойный кар- динал приказал сжечь Урбенл Грандье. Уж я-то знаю об этом: сам стоял на часах у костра и видел, как его жарили. - Эх, милый мой! Урбен Грандье был не колдун, а ученый, - это совсем другое дело. Урбен Грандье будущего не предсказывал. Он знал прошлое, а это иной раз бывает гораздо хуже. Мазарини одобрительно кивнул головой; однако, желая узнать, что это за предсказание, о котором шел спор, он не двинулся с места. - Я не спорю: может быть, Куазель и колдун, - возразил другой кара- ульный, - но я говорю тебе, что если он оглашает наперед свои предсказа- ния, они могут и не сбыться. - Почему? - Очень попятно. Ведь если мы станем биться на шпагах и я тебе скажу: "Я сделаю прямой выпад", ты, понятно, парируешь его. Так и тут. Если Ку- азель говорит так громко и до ушей кардинала дойдет, что "к такому-то дню такой-то узник сбежит", кардинал, очевидно, примет меры, и узник не сбежит. - Полноте, - заговорил солдат, казалось, дремавший на скамье, но, несмотря на одолевающую его дремоту, но пропустивший ни слова из всего разговора. - От судьбы не уйдешь. Если герцогу де Бофору суждено удрать, герцог де Бофор удерет, и никакие меры кардинала тут по помогут. Мазарини вздрогнул. Он был итальянец и, значит, суеверен; он поспешно вошел к гвардейцам, которые при его появлении прервали свой разговор. - О чем вы толкуете, господа? - спросил он ласково. - Кажется, о том, что герцог де Бофор убежал? - О нет, монсеньер, - заговорил солдат-скептик. - Сейчас он и не по- мышляет об этом. Говорят только, что ему суждено сбежать. - А кто это говорит? - Ну-ка, расскажите еще раз вашу историю, Сен-Лоран, - обратился сол- дат к рассказчику. - Монсеньер, - сказал гвардеец, - я просто с чужих слов рассказал этим господам о предсказании некоего Куазеля, который утверждает, что как ни крепко стерегут герцога де Бофора, а он убежит еще до троицына дня. - А этот Куазель юродивый пли сумасшедший? - спросил кардинал, все еще улыбаясь. - Нисколько, - ответил твердо веривший в предсказание гвардеец. - Он предсказал много вещей, которые сбылись: например, что королева родит сына, что Колиньи будет убит на дуэли герцогом Гизом, наконец, что ко- адъютор будет кардиналом. И что же, королева родила не только одного сы- на, но через два года еще второго, а Колиньи был убит. - Да, - ответил Мазарини, - по коадъютор еще не кардинал. - Нет еще, монсеньер, но он им будет. Мазарини поморщился, словно желая сказать: "Ну, шапки-то у него еще нет". Потом добавил: - Итак, вы уверены, мой друг, что господин де Бофор убежит? - Так уверен, монсеньер, - ответил солдат, - что если ваше преосвя- щенство предложит мне сейчас должность господина де Шавиньи, коменданта Венсенского замка, то я ее не приму. Вот после троицы - это дело другое. Ничто так не убеждает нас, как глубокая вера другого человека. Она влияет даже на людей неверующих; а Мазарини не только не был неверующим, но даже был, как мы сказали, суеверным. И потому он ушел весьма озабо- ченный. - Скряга! - сказал гвардеец, который стоял, прислонившись к стене. - Он притворяется, будто не верит вашему колдуну, Сен-Лоран, чтобы только ничего вам не дать; он еще и к себе не доберется, как заработает на ва- шем предсказании. В самом деле, вместо того чтобы пройти в покои королевы, Мазарини вернулся в кабинет и, позвав Бернуина, отдал приказ завтра с рассветом послать за надзирателем, которого он приставил к де Бофору, и разбудить себя немедленно, как только тот приедет. Солдат, сам того не зная, разбередил самую больную рапу кардинала. В продолжение пяти лет, которые Бофор просидел в тюрьме, не проходило дня, чтобы Мазарини ее думал о том, что рано ли, поздно ли, а Бофор оттуда выйдет. Внука Генриха IV в заточении всю жизнь не продержишь, в особен- ности когда этому внуку Генриха IV едва тридцать лет от роду. Но каким бы путем он ни вышел из тюрьмы, - сколько ненависти он должен был ско- пыть за время заключения к тому, кто был в этом повинен; к тому, кто приказал схватить его, богатого, смелого, увенчанного славой, любимого женщинами и грозного для мужчин; к тому, кто отнял у него лучшие годы жизни - ведь нельзя же назвать жизнью прозябание в тюрьме! Пока что Ма- зарини все усиливал надзор за Бофором. Но он походил на скупца из басни, которому не спалось возле своего сокровища. Не раз ему снилось, что у него похитили Бофора, и он вскакивал по ночам. Тогда он осведомлялся о нем и всякий раз, к своему огорчению, слышал, что узник самым благопо- лучным образом пьет, ест, играет и среди игр, вина и песен не перестает клясться, что Мазарини дорого заплатит за все те удовольствия, которые насильно доставляют ему в Вепсепе. Эта мысль тревожила министра даже во сне, так что, когда в семь часов Бернуин вошел разбудить его, первыми его словами были: - А? Что случилось? Неужели господин де Бофор бежал из Венсена? - Не думаю, монсеньер, - ответил Бернуин, которому никогда не изменя- ла его выдержка. - Во всяком случае, вы сейчас узнаете все новости, по- тому что надзиратель Ла Раме, за которым вы послали сегодня утром в Вен- сенский замок, прибыл и ожидает ваших приказаний. - Откройте дверь и введите его сюда, - сказал Мазарини, поправляя по- душки, чтобы принять Ла Раме, сидя в постели. Офицер вошел. Это был высокий и полный мужчина, толстощекий и предс- тавительный. Он имел такой безмятежный вид, что Мазарини встревожился. - Этот парень, по-моему, очень смахивает на дурака, - пробормотал он. Надзиратель молча остановился у дверей. - Подойдите, сударь! - приказал Мазарини. Надзиратель повиновался. - Знаете ли вы, о чем здесь болтают? - Нет, ваше преосвященство. - Что герцог Бофор убежит из Венсена, если еще не сделал этого. На лице офицера выразилось величайшее изумление. Он широко раскрыл свои маленькие глазки и большой рот, словно впивая шутку, которой удос- тоил его кардинал. Затем, но в силах удержаться от смеха при подобием предположении, расхохотался, да так, что его толстое тело затряслось, как от сильного озноба. Мазарини порадовался этой довольно непочтительной несдержанности, но тем не менее сохранил свой серьезный вид. Вдоволь насмеявшись и вытерев глаза, Ла Раме решил, что пора наконец заговорить и извиниться за свою неприличную веселость. - Убежит, монсеньер! Убежит! - сказал он. - Но разве вашему преосвя- щенству не известно, где находится герцог де Бофор? - Разумеется, я знаю, что он в Венсенском замке. - Да, монсеньер, и в его комнате стены в семь футов толщиной, окна с железными решетками, и каждая перекладина в руку толщиной. - Помните, - сказал Мазарини, - что при некотором терпении можно про- долбить любую стену и перепилить решетку часовой пружиной. - Вам, может быть, неизвестно, монсеньер, что при узнике состоят во- семь караульных: четверо в его комнате и четверо в соседней, и они ни на минуту не оставляют его. - Но ведь он выходит из своей комнаты, играет в шары и в мяч. - Монсеньер, все эти развлечения дозволены заключенным. Впрочем, если вам угодно, его можно лишить их. - Нет, нет, - сказал Мазарини, боясь, чтобы его узник, лишенный и этих удовольствий, не вышел из замка (если он когда-нибудь из него вый- дет) еще более озлобленным против него. - Я только спрашиваю, с кем он играет. - Он играет с караульным офицером, монсеньер, со мной или с другими заключенными. - А не подходит ли он близко к стенам во время игры? - Разве вашему преосвященству не известно, какие это стены? Почти шестьдесят футов высоты. Едва ли герцогу Бофору так надоела жизнь, чтобы он рискнул сломать себе шею, спрыгнув с такой стены. - Гм! - отозвался кардинал, начиная успокаиваться. - Итак, вы полага- ете, мой милый господин Ла Раме, что... - Что пока герцог не ухитрится превратиться в птичку, я за него руча- юсь. - Смотрите не увлекайтесь, - сказал Мазарини. - Господин де Бофор сказал конвойным, отводившим его в замок, будто он не раз думал о том, что может быть арестован, и потому держит в запасе сорок способов бежать из тюрьмы. - Монсеньер, если бы из этих сорока способов был хоть один годный, - ответил Ла Раме, - он бы давно был на свободе. "Гм, ты не так глуп, как я думал", - пробормотал про себя Мазарини. - К тому же не забывайте, монсеньер, что комендант Венсенского замка - господин де Шавиньи, - продолжал Ла Раме, - а он не принадлежит к друзьям герцога де Бофора. - Да, но господин де Шавиньи иногда отлучается. - Когда он отлучается, остаюсь я. - Ну а когда вы сами отлучаетесь? - О, на этот случай у меня есть один малый, который метит сделаться королевским надсмотрщиком. Этот, ручаюсь вам, стережет на совесть. Вот три недели, как он у меня служит, и я лишь в одном могу упрекнуть его, - он слишком суров к узнику. - Кто же этот цербер? - спросил кардинал. - Некий господин Гримо, монсеньер. - А что он делал до того, как поступил к вам на службу в замок? - Он жил в провинции, набедокурил там по глупости и теперь, кажется, рад укрыться от ответственности, надев королевский мундир. - А кто рекомендовал вам этого человека? - Управитель герцога де Граммона. - Так, по-вашему, на него можно положиться? - Как на меня самого, монсеньер. - И он не болтун? - Господи Иисусе! Я долго думал, монсеньер, что он немой: он и гово- рит и отвечает только знаками. Кажется, его прежний господин приучил его к этому. - Так скажите ему, милый господин Ла Раме, - продолжал кардинал, - что если он будет хорошим и верным сторожем, мы закроем глаза на его ша- лости в провинции, наденем на него мундир, который заставит всех отно- ситься к нему с уважением а в карманы мундира положим несколько писто- лей, чтобы он выпил за здоровье короля. Мазарини был щедр на обещания - полная противоположность славному Гримо, которого так расхвалил Ла Раме: тот говорил мало, по делал много. Кардинал забросал Ла Раме еще кучей вопросов об узнике, о его помеще- нии, о том, как он спит, как его кормят. На эти вопросы Ла Раме дал та- кие исчерпывающие ответы, что кардинал отпустил его почти совсем успоко- енный. Затем, так как было уже девять часов утра, он встал, надушился, одел- ся и прошел к королеве, чтобы сообщить ей о причинах, задержавших его. Королева, боявшаяся де Бофора не меньше самого кардинала и почти столь же суеверная, заставила его повторить слово в слово все уверения Ла Раме и все похвалы, которые тот расточал своему помощнику; затем, когда кар- динал кончил, сказала вполголоса: - Как жаль, что у нас нет такого Гримо для каждого принца. - Терпение, - сказал Мазарини со своей итальянской улыбкой, - быть может, когда-нибудь мы этого и добьемся, а пока... - А пока?.. - Я все же приму кое-какие меры предосторожности. И он написал д'Артаньяну, чтобы тот немедленно возвратился.

    XIX

    ЧЕМ РАЗВЛЕКАЛСЯ ГЕРЦОГ БОФОР В ВЕНСЕНСКОМ ЗАМКЕ Узник, наводивший такой страх на кардинала и смущавший покой всего двора своими сорока способами побега, нимало не подозревал о страхах, которые внушала в Пале-Рояле его особа. Его стерегли так основательно, что он понял всю невозможность выр- ваться на свободу, и месть его заключалась только в том, что он всячески поносил и проклинал Мазарини. Он даже попробовал было сочинять на него стихи, по скоро принужден был отказаться от этого. В самом деле, г и де Бофор не только не обладал поэтическим даром, но даже и прозой изъяснялся с величайшим трудом. Не- даром Бло, известный сочинитель сатирических песенок того времени, ска- зал про него: Гремит он и сверкает в сече, Своим врагам внушая страх; Когда ж его мы слышим речи, У всех усмешка на устах. Гастон к сраженьям непривычен, Зато слова ему легки. Зачем Бофор косноязычен? Зачем Гастон лишен руки? После этого понятно, почему Бофор ограничивался только бранью и прок- лятиями. Герцог Бофор был внук Генриха IV и Габриэли д'Эстре, такой же добрый, храбрый и горячий, а главное, такой же гасконец, как его дед, но далеко не такой образованный. После смерти Людовика XIV он был некоторое время любимцем и доверенным лицом королевы и играл первую роль при дворе; по в один прекрасный день ему пришлось уступить первое место Мазарини и пе- рейти на второе. А на другой день, так как он был настолько неблагоразу- мен, что рассердился, и настолько неосторожен, что высказал громко свое неудовольствие, королева велела ар



    Рекомендуем посмотреть ещё:


    Закрыть ... [X]

    ArtOfWar. Карцев Александр Иванович. Шелковый путь (записки) Полив на даче трубами своими руками

    Ловушка для куропаток своими руками Ловушка для куропаток своими руками Ловушка для куропаток своими руками Ловушка для куропаток своими руками Ловушка для куропаток своими руками Ловушка для куропаток своими руками Ловушка для куропаток своими руками Ловушка для куропаток своими руками